Маркиза из усадьбы Карантар

Глава 7

Эту ночь я проспала глубоко и спокойно, без снов. Впервые за последние дни сознание просто выключилось, как только голова коснулась подушки, и провалилось в черноту без видений, без преследований, без липкого ужаса погони. Проснулась я от света — солнце уже поднялось, и его лучи пробивались сквозь щели ставен, рисуя на полу длинные золотые полосы. Тело чувствовало себя отдохнувшим, голова была ясной, и ничто не давило на грудь.

Утренний свет, проникающий сквозь широкие окна моей спальни, казался особенно ясным после отъезда гостей. Я лежала несколько минут, прислушиваясь к тишине — настоящей, глубокой тишине, в которой слышно было только, как где-то далеко перекликаются слуги, да скрипит колодезный журавль во дворе. Ни детского визга, ни громких голосов, ни хлопающей двери. Благодать.

Я встала, накинула легкий домашний халат из льна — после тяжелого бархата он казался почти невесомым — и подошла к окну. Распахнула ставни. Во дворе было пусто, только пара конюхов чистила лошадей у коновязи да куры копошились в пыли. Никаких повозок, никаких чужих людей. Только свой, привычный, устоявшийся мир.

После легкого завтрака — просто хлеб с сыром и чашка травяного чая, который я заварила сама из мяты и зверобоя, — я отправилась на встречу с экономкой, Мартой. Сегодня был день проверки запасов, традиционный обход кладовых, который я проводила каждый месяц, чтобы лично убедиться: все на месте, ничего не испортилось, ничего не украдено, ничего не забыто.

Марта, женщина лет пятидесяти с руками, знающими каждую щель в кладовых, уже ждала меня у дверей в подземные хранилища. Она стояла, прямая, как палка, в своем неизменном темно-сером платье и белом переднике, отутюженном до хруста. В руках она держала связку увесистых железных ключей — на каждом было бирочка с номером, чтобы не путать, — и восковую табличку со стилусом для записей. Марта служила еще моей матери, а до того — бабке, и знала все тайны этого дома лучше любого архивариуса. Она была не просто экономкой, она была хранительницей порядка, и я ценила это превыше всего.

— Всё готово, госпожа, — сказала она деловито, отпирая первую массивную дверь из дуба, окованную железом.

Ключ повернулся с тяжелым лязгом, и дверь, скрипнув петлями, открылась внутрь, в темноту. Марта шагнула первой, зажгла факел от масляной лампы, висевшей у входа, и мы двинулись вглубь коридора.

Зернохранилище. Воздух встретил нас сухим, пыльным теплом и густым, хлебным запахом, от которого слегка щипало в носу. Ряды дубовых ларей уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине подземелья. Лари были огромными, каждый высотой мне по пояс, с тяжелыми крышками, обитыми жестью, чтобы мыши не прогрызли. На каждом — номер и надпись углем: "Рожь-1", "Пшеница-3", "Ячмень-2".

— Ячмень из прошлогоднего урожая, — Марта постучала по одному из ларей костяшками пальцев, и звук был глухим, полным. — Запасы ниже среднего на треть, но новый урожай на полях стоит хороший, через месяц начнем уборку, так что переживем. Пшеницы — вот эти два ряда — в избытке, даже продавать можно, если цены поднимутся. Рожь — ровно по плану, как вы велели, для раздач и для выпечки черного хлеба дворне.

Я приоткрыла крышку ближайшего ларя, того, что с надписью "Пшеница-1". В лицо пахнуло теплом и сладковатым, мучнистым духом. Я запустила руку по локоть в зерно — оно было прохладным, сухим, золотистые зерна пересыпались сквозь пальцы, как песок. Никакой сырости, никакого затхлого запаха. Я вытащила горсть, поднесла к глазам, рассматривая. Зерна были целыми, без червоточин, без плесени. Отлично.

— Никаких признаков сырости? Жучка? — спросила я, стряхивая пшеницу обратно и закрывая крышку.

— Никаких, госпожа. — Марта говорила с гордостью человека, который знает свое дело. — Пересыпали золой и сухой полынью, как вы велели прошлой осенью. Жучок не заводится, золу потом просеем перед помолом. И регулярно проветриваем, каждую декаду открываем двери и даем воздуху проходить, чтобы застой не было.

Я кивнула, удовлетворенная. Метод с золой и полынью я подсмотрела в одном из травников — старый, крестьянский способ, который здесь никто не использовал, потому что "так деды не делали". Я заставила, пригрозив, что уволю, если хоть один ларь испортится. И до сих пор ни одного случая.

— Хорошо. После сбора урожая сразу закладывайте свежее, а это пойдет на помол в первую очередь, для осенней выпечки. Рожь тоже переберите и просушите на солнце перед закладкой.

— Слушаюсь, госпожа.

Мы вышли из зернохранилища и двинулись дальше по коридору. Здесь, в подземельях, было прохладно даже летом — каменные стены толщиной в метр хранили холод, как ледник. Факел Марты отбрасывал дрожащие тени, и они плясали на стенах, выхватывая из темноты новые двери, новые хранилища.

Кладовая солений и запасов. Здесь пахло уксусом, душистыми травами и воском, которым запечатывали крышки. Воздух был густым, пряным, от него слегка кружилась голова, если задерживаться надолго. На полках, уходящих до самого потолка, рядами стояли глиняные корчаги и бочонки разного размера — от крошечных, с кувшин, до огромных, в полтора обхвата. Каждый был подписан: "Огурцы", "Капуста квашеная", "Грузди соленые", "Рыжики", "Брусника моченая".

— Огурцы, капуста, лесные грибы, моченая брусника с медом, — Марта водила пальцем по описи, которую держала в руках, сверяясь с табличкой. — Яблоки зимних сортов в опилках — в соседнем отсеке, целых пять коробов. Лука и чеснока связано достаточно, вон те косы висят под потолком, я проверяла — сухие, не гниют.