Маркиза из усадьбы Карантар

Глава 8

На следующий день после полудня я приняла в своём кабинете управляющего керамической мастерской — Сигизмунда. Это была запланированная встреча, которую я переносила дважды из-за приёма родственников, и теперь, когда гости уехали и тишина вернулась в замок, можно было наконец заняться текущими производственными вопросами.

Сигизмунд вошёл в кабинет, остановился у порога, откашлялся в кулак и только потом шагнул к столу. Он был коренастым мужчиной лет пятидесяти, с мощными плечами и руками, которые, казалось, навсегда впитали в себя тонкий слой глиняной пыли — она въелась в трещинки кожи, осела под ногтями, покрывала вечно согнутые, сильные пальцы. Лицо у него было широкое, обветренное, с нахмуренными густыми бровями и озабоченным выражением человека, который всю жизнь борется с материалом, огнём и сроками. Одет он был в добротный, но заношенный кожаный фартук поверх грубой льняной рубахи, и от него пахло глиной, дымом и чем-то кисловатым — глазурью, наверное.

— Садись, Сигизмунд, — я указала на стул напротив себя. Он сел осторожно, будто боялся сломать тонкую резьбу, и положил на колени свои тяжёлые руки. — Сигизмунд, отчёт по поставкам за последний квартал я изучила. — Я взяла со стола свиток и помахала им в воздухе. — Всё аккуратно, цифры сходятся, молодцы. Но вот что меня беспокоит: объёмы стабильны, месяц к месяцу одно и то же. А рост нулевой. Совсем. Между тем я знаю, что спрос на нашу глазурованную посуду в порту растёт. Купцы спрашивают, заказы могли бы быть больше. В чём узкое место?

Сигизмунд тяжело вздохнул — так вздыхают люди, которых просят объяснить очевидное тому, кто, по их мнению, никогда не стоял у горна. Он почесал щетину на подбородке, и под ногтями у него остались белые полоски — видно, перед встречей трогал сухую глину.

— Узкое место, госпожа, — это руки, глаза и время. — Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто он наглотался дыма за годы работы. — Добротный горшок не слепишь за час. Ему надо дать форму, потом подсушить, чтобы не повело, потом первый обжиг, потом глазурь, потом второй обжиг. И на каждом этапе — глаз да глаз. А кружку с тонкими стенками, какую вы любите, не вытянешь на круге впопыхах — чуть поторопился, стенка тоньше стала, в обжиге треснет. И всё, брак. А хороших мастеров, которым можно доверить сложные формы, не так много. Старики мои, с кем начинали, уже глазами слабы стали. Молодёжь учится медленно. Им бы всё быстрее да побольше, а качество не тянут.

Я слушала, кивая. В его словах была правда — та самая ремесленная правда, которую я уважала, даже когда она мешала моим планам.

— Я понимаю ценность навыка, — сказала я, когда он закончил. — И не собираюсь гнать вал без качества. Но давай подумаем, как снять самые простые операции с мастеров и отдать их механике или ученикам.

Я отодвинула к нему лист пергамента, который приготовила заранее. На нём был чертёж — простой, схематичный, но, я надеялась, понятный. Его я набросала ещё на Земле, по памяти, когда думала о том, как улучшить местное производство. Лебёдка для подачи глины, чтобы не таскать вёдра вручную. И вращающийся круг с ножным приводом, который мог бы увеличить скорость формовки стандартных изделий — не для тонких сервизов, а для грубой кухонной посуды, мисок, горшков.

— Посмотри, — я ткнула пальцем в чертёж. — Это подъёмник, чтобы поднимать тяжёлые мешки с глиной на второй этаж, где сушка. А это круг, который крутится ногой, освобождая руки. Если поставить такого два-три для учеников, они смогут делать простые формы быстрее, а мастера будут только доводить и глазуровать.

Сигизмунд взял чертёж своими тяжёлыми руками, поднёс близко к глазам, повертел так и эдак. Лицо его выражало глубокий скепсис, смешанный с лёгким недоумением — как будто я предложила ему слепить горшок из снега или вылепить кувшин из песка.

— Госпожа, — начал он осторожно, будто разговаривал с ребёнком, который придумал глупость, но обижать не хочется. — Я эту штуку… пробовал, по вашим словам, собрать с кузнецом. — Он постучал по чертежу пальцем. — Ещё в прошлом году, как вы первый раз говорили. Собрали мы такой круг, с ножным приводом, как на мельнице. И что вышло? Механизм капризный. Глина ложится неровно, потому что биение есть — ось не идеальная, дерево гуляет, железо гнётся. Крутится он рывками, а не плавно, как рука мастера. И главное — мастер теряет чувство материала. Руками ты глину щупаешь, каждую песчинку чувствуешь. А тут она через железо идёт, и уже не понять — не слишком ли тонко, не слишком ли сыро.

Он положил чертёж на стол и посмотрел на меня с тем особым выражением, с каким старые мастера смотрят на молодых хозяев, пытающихся учить их ремеслу.

— Горшок выходит без души, шаблонный. Все одинаковые, как солдаты в строю. А наши покупатели, госпожа, они ценят именно то, что каждая вещь чуть отличается, в ней видна рука. Где-то стенка чуть толще, где-то глазурь потёкла иначе — это же и есть красота. В порту, вы говорите, спрос растёт. Да, растёт. Но берут там нашу посуду не потому, что она дешёвая, а потому, что она живая. А если мы штамповать начнём, они к другим пойдут, у кого живое есть.

Я слушала и чувствовала, как меня слегка задело это слово — «душа». В моих кофейнях на Земле «душой» были идеальный вкус и аромат, достигаемые строгим соблюдением технологий, а не уникальными подтёками на чашке. Там ценили стабильность: одинаково вкусный кофе в любой день, одинаково красивая пенка на капучино. А здесь, получается, ценят именно разницу, неповторимость, рукотворность. Я сдержалась, чтобы не возразить, и сделала глубокий вдох.

— Я не предлагаю заменить всё ручное производство, — сказала я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Речь идёт только о базовых, самых ходовых позициях. Миски, простые тарелки, садовые горшки для рассады. Их можно делать быстрее, снизив стоимость и увеличив объём. А мастеров высшего разряда освободить для работы над сервизами, вазами и изразцами, где и нужна эта самая «душа». Ты же сам говоришь, что старики устают. Пусть делают то, что умеют лучше всех, а черновую работу пусть механизмы делают.