Марни на пути к морю

Глава 1. День воспитанницы

Я засыпаю в холодной постели, и фальшиво пробуждаюсь на совсем другом ложе. Это мир цветов. У него нет ни конца, ни края, сколько не иди.

Над головой огромное круглое небо, оперённое облаками. Под ногами разнотравье в самом расцвете. Рапс, пастушья-сумка, аконит, васильки, вероники. Столько цветов – и всё мои, хоть катайся по ним, хоть рви, хоть топчи, хоть набивай ими рот – их не уменьшится, огромный цветочный мир не заметит и не вспомнит.

И я бегала, рвала их, грызла кислые стебли колосков, с размаху била по пушистым головкам одуванчиков, чтобы запустить в воздух семена-парашютики. Остаться бы тут, в месте, где никогда не бывает ночи, но звенит будильник. Приходит настоящее пробуждение в мире-антиподе моему сну. Здесь нет ни цветов, ни неба: я вновь в переполненном дортуаре, где девочки, разминая плечи со сна, готовятся к новому дню, полному забот.

Вот каков пансион Благодарности, в котором я живу.

Для смирения духа я надеваю тёмно-синее платье из грубой ткани. Передник, сшитый мной, вечно должен напоминать, что я здесь благодаря милости покровителей, и что их милости должна окупить трудом. Все семьдесят девочек пансиона носят такую форму, и любое отклонение от неё строго наказывается.

Умываемся мы в кувшине с ледяной водой. Её вид, мутный, застоявшийся, мне о чём-то напоминал, но о чём, я так и не поняла. Моя очередь для умывания прошла, я оттёрла полотенцем уши. Следом за мной Жизель, за Жизелью Берен, за Берен Дора, за Дорой Мэри, и так далее, пока все десятеро не закончат.

Далее все девочки пансиона должны выполнить несколько поручений до завтрака, чтобы заработать свой кусок хлеба: наколоть лучин, натаскать воды в дортуары для вечернего умывания. Мне задали расставлять приборы в голубой трапезной, ещё полутёмной и от сумрака не такой уродливой, как обычно. На дне тарелок идиллические барашки и пастушки, но края оббиты и зазубрены. Новую не купят, пока не разобьётся старая, и то после долгой нотации. На стене висят портреты наших благодетелей, мы должны уважать их и использовать их дары с умом и радением.

Звенит звонок к завтраку, шелестя юбками в столовую входят воспитанницы, девяносто девять девочек разного роста и телосложения, но у всех глаза опущены, и руки сложены перед собой, и волосы стянуты в отвратительный пучок. Я – сотая. Мы возносим благодарность нашим покровителям, висящим на стене, и садимся за завтрак из жидкой гороховой похлёбки и хлеба. Пища всегда скудна. Наверное, денег покровителей не хватает, чтобы поставить на стол нормальную еду. Дора съедает всё первой, словно боясь, что еду отберут, и смотрит по сторонам, ища что-то ещё. Лиза, которая не переносит морковь, незаметно для воспитательниц переливает похлёбку ей в тарелку.

После завтрака классы. Захожу в кабинет и беру из шкафа у дальней стены свои книжки и тетради к этому уроку. Учебники кое-как держатся на корешке, уголки страниц скатаны, участки текста совершенно нечитаемы. И книжки, и тетради, и перо с чернилами – всё здесь приобретено на деньги благодетелей. Моего здесь ничего нет, даже белья. Мне и остальным девяти девочкам из комнаты – напоминают об этом ежедневно, ежечасно. Напоминают о том, как мы должны быть благодарны своим покровителям. Воспитанницам прививают три добродетели: скромность, трудолюбие, благодарность. Последняя из них самая главная, и она дала имя пансиону.

Начинается урок. Я слушаю французские глаголы, соседка по парте, Сесиль, рассеянно чертит что-то на полях тетради. Вижу, как учительница приближается к нам через парты, молча смотрит на поля Сесиль, так же молча указывает ей на угол наказаний – и Сесиль, тоже молча, бредёт туда. После конца урока она получит десять ударов указкой. Учительница дочитывает последний глагол со звонком, мы ждём кивка и начинаем готовиться к следующему уроку, а Сесиль истязают в углу. Вот так проходит наше время до двух пополудни каждый день, кроме воскресенья.

После двух мы выходим на короткую прогулку. Вчера прошёл обильный весенний дождь, и земля разбухла, почернела от влаги. Кое-где уже видны клювики цветов, но общее чувство от воздуха, серого, густого, и от земли, ещё не до конца растаявшей, зимнее. Никто, кроме Доры, не хочет ступать в грязь, стоим на деревянных мостках возле уличной галереи. Дора ищет в орешнике прошлогодние плоды, её тёмно-рыжие волосы полыхают где-то среди ветвей. Воспитательницы тихо говорят на галерее.

Потом меня, Мэг, Шарлотту забирает прачка, чтобы мы помогли ей развешать бельё до обеда.

Развешивать бельё почти приятно. В прачечной горит большой огонь, согревающий не только котлы для стирки, но и воздух кругом. Бельё развешиваем на верёвках возле жаровни, на которой кипятят воду для стирки, чтобы быстрее высохло от угольного тепла. От жара и влаги я разгорячилась, а пальцы сморщились. На панталонах, которые я прицепляю к верёвке, бирки с именами: Линда, Мадлен, Сара. Судя по длине – бельё взрослых, восьмёрок.

Не успела я додумать, как в прачечную влетела хорошенькая девочка. Из взрослых.

– Почему вещи забрали сегодня? – закричала она, – ещё два дня до стирки!

Перерыв панталоны, она яростно вздохнула и убежала.

– Потеряла секретик, – подмигнула мне Мэг-сплетница из-за бельевой верёвки.

Я согласно фыркнула. Секретики, пожалуй, были тем единственным в пансионе, что действительно принадлежало нам. Бумажки с записками, тканевые кулёчки со случайными леденцами. Секретики отслеживались воспитательницами, если кого-то ловили с ним, то строго наказывали. Но воспитанницы попадались редко. Мой секретик с гребнем (не железным, казённым, а собственным) на время стирки перекочевал под седьмую половицу, и там дожидался своего часа. Слух о том, что дни стирки участили, прокатился по пансиону вчера во время ужина. Отсюда, из этих слухов, воспитанницы черпают все свои знания о нашем маленьком мире. Это традиция, а знание про традиции пансиона Благодарности приходит к каждой девочке быстро и как бы само собой. А если не приходит – тем хуже для неё.