Мародёр. Часть 2

Глава 1

Прохладный ветерок треплет отросшие на затылке волосы. Грязные, спутанные, давно не видевшие расчёски и мыла, сальные настолько, что даже вши брезгуют забираться в них.

Они должны были быть сбриты или вплетены в косу. Таков закон! Такова традиция! Простым воинам не положено ничего, кроме косы на затылке. Но бритвы у человека не было, а волосы отрасли ещё не настолько, чтобы можно было добавить их в косу. Его могли бы назвать отступником, от него могли бы отвернуться даже родители. Если бы узнали об этом. Если бы было кому рассказать. Но никто никогда никому не расскажет ни о том, что он нарушил традицию, ни о том, что выполнил свой долг воина до конца.

А ветру всё равно, он не чувствует идущий от волос запах, не замечает покрывающего их жира. Он радостно ныряет меж чёрных волос, подбрасывает их вверх, раздувает в стороны, засыпает песком, чтобы уже в следующее мгновение с силой сдуть его. Ветру нравилось, как качаются лёгкие, почти невесомые волоски. Он приходил в восторг от того, как волосы подчиняются его воле. Влево, вправо, вверх и вниз, стоит только приказать, стоит лишь подумать, как они тут же с готовностью кланяются ему. И ветер чувствует себя всесильным, мощным, почти ураганом, способным на всё. Если бы только не она. Если бы не Коса.

Ветер ныряет вниз, проскакивает среди волосков, раздувает их в стороны, обволакивает тяжёлую туго сплетённую косу, пробует сдвинуть её в сторону. Дёргает вверх, вниз, пытается оттянуть назад. Но нет, это бесполезно. Слишком она тяжела, слишком туга, слишком много там волосков. Каждый из них он бы с лёгкостью поднял. Если бы не было стягивающей их выцветшей красной ленты, то ветер сделал бы красиво. Он бы разметал длинные волосы по плечам помятой стальной кирасы. Он бы накинул их на торчащее из спины ржавое остриё копья. Он бы заставил длинные волосы развиваться и дрожать, как тысячи тоненьких флагов. Он бы…

Коса сдвинулась. Совсем чуть-чуть, но ветер радостно завыл. Получилось! Он бросился к затылку, желая повторить успех. Коса дёрнулась ещё раз и сдвинулась в сторону.

Два крохотных чёрных глаза равнодушно скользнули по туго сплетённым волосам косы, и по отросшим на затылке мертвеца. Голод. Утро. Совсем скоро, привлечённые запахом грязных волос, сюда прилетят мухи и можно будет поесть. А пока…

Небольшая зелёная ящерица ловко взбежала на плечо кирасы, устроилась в нагретой солнцем вмятине, остановилась, прислушиваясь не то к гневным завываниям оскорблённого ветра, не то к далёкому топоту тяжёлых ног. Её приплюснутая треугольная голова повернулась, зоркие глазки скользнули по окрестностям. По белеющим в выжженной солнцем траве костям, по торчащим тут и там ржавеющим доспехам, по взметнувшемуся к небу копью со знаменем. Если в том крохотном гниющем кусочке выцветшей ткани кто-то мог ещё распознать знамя.

Что-то привлекло внимание ящерицы, и она, не обращая внимания на дующий прямо в мордочку ветер, вновь нырнула под косу, чтобы через мгновение выскочить с другой стороны и ловко взобраться на отполированный дождями и самим ветром белый череп. Лапки скользнули по кости, тонкие коготки оставили на гладкой белой поверхности несколько неглубоких царапин, треугольная голова поднялась, глаза-бусинки уставились в подошву опускающегося сапога. Ящерица ловко соскочила в траву за мгновение до того, как стальной ботинок с хрустом превратил череп в пыль.

Ветер бессильно завыл, глядя, как медленно оседает белая взвесь. Он бросился ближе, нашёл чудом уцелевший кусок затылка с отросшими на нём волосами и длинной тугой косой, перевязанной выцветшей красной лентой. Зарылся в волосах. Не так удобно, но всё равно играть можно. Как же хорошо, что и волоски, и коса намертво прилипли к кости. А этот громила чуть не испортил всё! Ветер гневно поднялся, подхватил ещё не осевшую белую костяную пыль и швырнул её в спину замершему человеку в странной покрытой шипами броне.

Человек не обратил на ударившую его в спину пыль никакого внимания, остановился, воткнул в землю остриё огромного плоского меча. Щёлкнув позвонками, повёл шеей в вправо. Не снимая стальной покрытой шипами перчатки, приложил руку к шее слева, с силой надавил, и с наслаждением скривился, слушая жалобный хруст позвонков.

Довольно хмыкнул, прищурился, глянув на стоящего перед ним человека. На покрытом клочками серой бороды, лице появилась снисходительна улыбка, переросшая в злобный, звериный оскал. Тело наклонилось вперёд, словно начало падать, но стальные ботинки подняли тучу пыли, и человек побежал. Уже делая шаг, он, не глядя, выбросил руку в сторону, хватая воткнутый в землю меч. Издав не то клич, не то устрашающий вопль, он прокрутил меч над головой, набирая скорость, стремясь если, не разрубить противника, то затоптать его.

Его противник не двигался. Казалось, он вообще не смотрел на приближающегося врага, будучи полностью занятым чем-то в ногтях правой руки. Левая же сжимала тонкий, чуть изогнутый меч. Тощая, невысокая фигура, почти без брони, лишь жалкие шипастые налокотники, да слабое подобие зерцал на груди, не шевелилась. Изумрудные глаза на мгновение отвлеклись от ногтей, глянули на бегущего воина и опустились вновь. Худые плечи приподнялись на палец и застыли.

Тот же, кто мчался к нему, был высок, закован в тяжёлую броню, что, впрочем, не мешало ему двигаться с ужасающей быстротой. Над головой его в лучах на миг прорвавшего низкие тучи солнца, сверкнул меч. Из груди вырвался торжествующий крик.

Тощий вновь скосил глаза, пальцы пробежали по рукояти меча, перехватываясь чуть ближе к яблоку, стопа чуть повернулась, тело отклонилось назад. В глазах появилась печаль.

Шаг.

Я не увидел, как он сделал этот шаг. Он просто оказался на шаг в стороне от мчавшегося на него здоровяка. Он ушёл в сторону, но меч его остался на месте.

Огромные ладони, в нелепых шипастых перчатках разжались, выпуская чудовищный плоский меч. Здоровяк рухнул на колени, захрипел и повалился в пыль.

Тощий вздохнул, поморщился, ногой отшвырнул клинок здоровяка. Прокрутив меч, описав большую дугу, вонзил тонкую сталь в шею противника. Наклонился, вытер клинок о чужой плащ, опустился на корточки возле мертвеца.