Маршрут к твоему сердцу

Трещина в хрустале

Утро началось с тишины. Не с мирной, а с густой, тяжёлой, будто воздух в номере пропитался невысказанными мыслями. Солнце било в окно с настырной яркостью — сегодня оно не будило, оно слепило.

Я вышла из комнаты. На кухне Женя уже сидела за столом, уставившись в экран ноутбука. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе. Она была одета, но выглядела уставшей, будто не спала всю ночь.

— Доброе утро, — тихо сказала я.

Она вздрогнула и медленно подняла на меня глаза. В них не было привычного огня. Лишь плоская, серая усталость. И что-то ещё — растерянность, граничащая с немым испугом.

— Ага. Доброе, — её голос был хриплым.

— Жень, что случилось? — я подошла и села напротив, стараясь поймать её взгляд.

Она резко закрыла ноутбук.

— Ничего. Просто… не выспалась. Как твой вчерашний побег? — Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, неестественной.

Это была не Женя. Не та подруга, что встречала меня утром с криком «Кэт, срочно нужен кофе и сплетни!», а какая-то чужая, сломленная девушка с потухшим взглядом…

— Женя. Говори. Это Лео?

Она сжала губы так, что они побелели, и её подбородок дрогнул. Отведя взгляд в окно, где беззаботно сияло море, она долго молчала, а потом выдохнула и сказала:

— Он… Он в больнице.

От этих слов у меня похолодело внутри.

— Что? Что случилось?

— Авария. Мотоцикл, — она говорила монотонно. — Его друг написал мне вчера поздно вечером. Сказал, что Лео… перед операцией просил передать мне, что… что он жалеет. Обо всём.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, чёрным камнем, перекрывая кислород.

— Боже мой, Жень… — я потянулась через стол, чтобы взять её руку, но она инстинктивно отдернула её, засунув ладони под мышки, сжавшись в комок. Этот защитный жест ранил сильнее любых слов.

— Всё в порядке. Он уже пришёл в себя. Состояние стабильно, — она произнесла это ровно, будто отчитывалась на планёрке. — Просто… много чего сломал. Ребра, нога… Ему предстоит долгая реабилитация.

— Ты хочешь поехать к нему? Сейчас же? Мы можем собраться за полчаса…

— Нет! — она перебила меня резко, почти вскрикнула. Потом, взяв себя в руки, сдавленно добавила: — Нет, Катя. Он не звал меня. Его друг просто… проинформировал. Мы же расстались, помнишь? Я не имею права.

В её голосе звучало полное беспросветное отчаяние. И гнев. Гнев на него, на себя, на всю эту ситуацию, в которой она оказалась связанной по рукам и ногам призраками прошлых клятв и нанесённых обид.

— Но ты же его любишь, — тихо, почти шёпотом сказала я.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони с таким видом, будто это была не боль, а предательская слабость.

— Это не имеет значения, — прошептала она. — У него есть семья, которая о нём позаботится. А у меня… тут работа. И ты. Я не могу всё бросить.

Она сказала это с такой надрывной убеждённостью, будто пыталась вбить эти слова в собственное сознание. В этот момент я поняла: её буря была страшнее моей. Моя была внешней — с конкретным врагом, с линией фронта. Её буря бушевала внутри, и она тонула в тихом, беззвучном шторме, не зная, за что ухватиться.

На завтрак мы спустились молча. Алексей уже ждал у нашего столика. Он встретил меня тёплой улыбкой, но, увидев наши лица, мгновенно насторожился. Его цепкий взгляд скользнул с моего озабоченного лица на каменную, непроницаемую маску Жени.

— Всё в порядке? — спросил он, придерживая для меня стул.

— Нет, — честно ответила я, пока Женя лишь пожала плечами, делая вид, что погружена в изучение меню, которое знала наизусть.

Я вкратце, сжимая Лёшину руку, объяснила ситуацию. Он слушал внимательно, не перебивая, его лицо становилось всё более серьёзным. Но когда я закончила, он посмотрел не на меня, а прямо на Женю.

— Евгения, — сказал он негромко, но так, что она не могла не поднять на него глаза. — Самые тупые и горькие решения мы принимаем из чувства долга. Особенно ложного. Работа никуда не денется. А человек — может. В один миг.

Женя сверлила его взглядом, в котором смешалась благодарность за понимание и дикая злость за то, что он посмел озвучить то, о чём она боялась думать.

— Спасибо за философию, — процедила она сквозь зубы. — Но я своё решение приняла.

Больше он не настаивал. Завтрак прошёл в гнетущем молчании, которое лишь подчёркивалось беспечным шумом и смехом других отдыхающих. Женя быстро, съела йогурт, извинилась и ушла, сославшись на необходимость доснять материал для отеля.

Мы остались одни. Лёша отодвинул тарелку, едва притронувшись к еде.

— Как ты? — спросил он, его взгляд стал пристальным.

— Я… Я беспокоюсь за неё. Она держится из последних сил, и это… это очень хрупко.

— Она сильная. Сломается — соберётся. Как все мы, — сказал он, но в его голосе не было ни капли легкомыслия. Лишь усталая констатация факта. Он помолчал, крутя в руках вилку. — Катя, мне нужно сегодня улететь в Москву. Ненадолго. На день, максимум два.

По спине пробежали ледяные мурашки.

«Улететь». После вчерашнего, это слово звучало как разрыв.

— Артём? — спросила я, уже зная ответ.

Он кивнул, не глядя.

— Нужно встретиться с юристами лично. Подписать кое-какие ответные бумаги. Он начинает активные действия. Пока что в правовом поле, но… это только начало. Я должен быть на шаг впереди.

— Ты сказал, что он хочет ударить через меня, — напомнила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он наконец поднял на меня глаза. И я увидела в них не ту ясную, пугающую своей открытостью глубину, что была вчера, а сталь. Холодную, отполированную, непробиваемую сталь.

— Именно поэтому я и лечу. Чтобы выстроить защиту. Законную, железобетонную. Чтобы у него не было ни малейшей лазейки, ни единого шанса подобраться к тебе. Я не позволю.

В его тоне не было страсти вчерашнего дня. Лишь холодная, расчётливая решимость. Эта перемена была пугающей. Вчерашний Лёша, боявшийся своей «гнили», куда-то исчез. На его месте сидел Воронов. Боец.