Маршрут к твоему сердцу

Призраки за тонкой стеной

Два дня без Лёши растянулись в странный, липкий временной вакуум. Отель, ещё недавно казавшийся роскошной ловушкой, теперь напоминал ожидальную комнату в аэропорту — временное, безличное пространство, где все звуки приглушены, а собственные шаги отдаются эхом в пустоте.

Женька пыталась держаться. Ходила на съёмки, улыбалась администраторам, обсуждала свет и ракурсы с итальянцами. Но это была не она. Всего лишь её тень, профессиональная оболочка. По вечерам она молча сидела на балконе, укутавшись в плед, хотя ночи были тёплыми, и смотрела на море, в которое, казалось, уже не могла впустить ни капли своей прежней безудержности. Её боль была тихой, замкнутой, и от этого — ещё более пугающей. Я пыталась заговорить, предлагала выпить вина, съездить в город. Она отмахивалась: «Всё нормально, Кэт. Просто работаю». Но её «работа» сейчас была бегством.

Смотреть на подругу в таком состоянии было невыносимо. В груди что-то скреблось и ныло.

«В какой момент наш общий мир треснул? Почему она не пускает меня в свой вакуум? Ведь вместе справиться легче…» — вопросы роились в голове, не находя ответа.

Мои дни были заполнены странным полуожиданием. Я ловила себя на том, что проверяю телефон каждые пятнадцать минут, хотя Алексей исправно присылал короткие сообщения: «Встреча с юристами затянулась. Но всё под контролем», «Документы готовы. Вылетаю завтра утром», «Скучаю». Они были как глотки воздуха для утопающего, но не согревали. В них не было его голоса, не было той интонации, которая заставляла поверить в его «всё под контролем».

Алину, как ни странно, я не встретила ни разу, и от этого внутри шевелилось смутное, тревожное чувство.

На второй день вечером, за ужином, когда мы с Женей в очередной раз ковыряли вилками еду в тарелках, в моей сумке на стуле завибрировал телефон. На экране высветился не обычный звонок, а видеовызов. От Лёши.

Сердце ёкнуло от смеси облегчения и тревоги. Я извинилась, отошла в сторону бара, и приняла вызов.

На экране появилось его лицо. Оно было другим. Не уставшим — измождённым. За спиной виднелись стеллажи с папками и часть окна.

— Катя, — его голос был хриплым, будто он много курил или много говорил. — Ты где?

— В ресторане. С Женей. Всё… спокойно. Как у тебя?

Он провёл рукой по лицу, и это движение выдавало такую степень усталости, что мне захотелось протянуть руку сквозь экран и коснуться его щеки.

— Сложно. Артём не просто угрожает. Он действует. Рассылает письма моим текущим партнёрам. Намёки, полуправда, вбросы компромата из прошлого. Стандартный чёрный пиар, но очень… агрессивный.

— Что это значит?

— Это значит, что он перестал бить по воздуху. Он целится в экономику. В мои контракты. Чтобы задушить финансово. — Алексей сделал паузу, его взгляд стал острым, пронзительным. Я ощущала это даже через сотни километров. — Катя, послушай... Есть вероятность, что он попытается связаться с тобой. Не напрямую. Через третьих лиц. Может, даже предложить что-то — интервью, сотрудничество, «его версию правды». Любой контакт — это ловушка. Ты не отвечаешь. Ни на что. Сразу пересылаешь мне. Понятно?

Его тон был не просьбой, а приказом. Но в этой ситуации это было правильно. И от этого всё сжималось внутри.

— Понятно. Но… ты же справишься? Ты говорил, есть план.

На его губах дрогнуло что-то вроде улыбки, но безрадостной.

— План есть. Но в войне, которую он начал, планы имеют свойство лететь к чертям при первом же выстреле. Я… — он запнулся, отвернулся от камеры, будто что-то разглядывая за окном. — Я завтра в полдень вылетаю. Буду к вечеру. Жди меня. И… береги себя. Как драгоценность.

Последние слова он произнёс, уже глядя прямо в камеру, и в его измученных глазах на секунду вспыхнул тот самый огонёк — смесь нежности и яростной решимости.

— Я буду ждать, — тихо сказала я.

Мы смотрели друг на друга через пиксели, через расстояние, через нависшую над нами тень чужой войны.

— До завтра, — сказал он и отключился.

Экран потух, отразив моё бледное лицо с широко раскрытыми глазами. Я стояла, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как по спине ползут мурашки. Это было не абстрактное «что-то может случиться». Это была конкретика. Письма партнёрам. Экономическая атака.

«И я — следующая мишень в списке…» — от этой мысли всё тело передёрнуло.

Когда я вернулась к столику, Женя подняла на меня взгляд. Её профессиональная радарная система, казалось, всё ещё работала.

— Плохие новости? — спросила она.

Я кивнула, села и вкратце пересказала суть. Опустила только про «мишень».

Женя выслушала, не перебивая. Потом отпила глоток воды и сказала с какой-то странной отстранённостью:

— Мир делится на две категории, Кэт. На тех, кто строит, и на тех, кто ломает. Артём — типичный поломщик. Ему неважно, что сломать. Ему важно услышать хруст. — Она поставила бокал. — Твой Алексей, кажется, из строителей. Но у строителей есть слабость: они верят, что из обломков можно собрать что-то новое. А поломщики верят только в пыль.

Её слова, холодные и точные, повисли в воздухе. В них не было ни надежды, ни отчаяния. Был диагноз.

— Что же делать? — прошептала я, больше себе, чем ей.

— Строить, — пожала плечами Женя. — Даже если знаешь, что за тобой уже стоит поломщик с кувалдой. Потому что альтернатива — только сидеть и ждать удара.

Она вдруг резко встала.

— Пойду. Мне нужно… я договорилась о звонке.

— С Лео? — рискнула я спросить.

Подруга замерла.

— С его матерью, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Узнать детали. Просто… чтобы знать.

И она ушла, оставив меня одну за столом, застывшую между двумя фронтами — её тихой, личной катастрофой и надвигающейся на меня публичной бурей.

Ночь была беспокойной. Я ворочалась, прислушиваясь к тишине в соседней комнате, где Женя не спала — я чувствовала это. Мой телефон молчал. Эта тишина была хуже любой угрозы.

Под утро, в предрассветной дымке, я наконец провалилась в короткий, тревожный сон. Мне приснилась яхта. Мы с Лёшей под парусом, но вода вокруг была не лазурной, а чёрной, маслянистой. И со дна, медленно, пузырями грязи, поднимались обрывки воспоминаний, обгоревшие кадры наших съёмок, смеющиеся лица незнакомцев. Всё это сливалось в один гигантский, уродливый пазл, готовый всплыть на поверхность и захлестнуть нас.