Маршрут к твоему сердцу

Белый флаг и карта местности

Дождь, начавшийся как будто специально для драматического эффекта, превратился в нудную, промозглую морось. Я шла по улице, не замечая направления. Мокрые волосы прилипли к щекам, куртка отяжелела от воды, но физический дискомфорт был ничем по сравнению с ледяной пустотой внутри.

«Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Каждое твоё слово — как лезвие».

Его слова звучали в голове на повторе, каждый раз отдаваясь новым спазмом в груди. Он был прав. Мы резали друг друга. И самое страшное было то, что за каждым обвинением, за каждой уколовшей фразой стояла правда. Его — про моё предательство. Моя — про его отстранённость.

Я дошла до какого-то сквера, опустилась на мокрую скамейку под редкими каплями, пробивавшимися сквозь ветки дерева. Достала телефон, снова включила его. Не для того, чтобы снова ему написать. Просто чтобы вернуть себе хоть какую-то связь с миром, который теперь казался враждебным.

Телефон ожил, и на экране тут же стали появляться десятки уведомлений. WhatsApp, Telegram, другие мессенджеры… Я открыла свою страницу в соцсети — просто из привычки, механически.

Первое, что я увидела — свой собственный профиль. Количество подписчиков выросло втрое. Сотни новых комментариев под старыми фото. Я открыла ленту уведомлений.

«Сильная статья! Держись!».

«Наконец-то кто-то сказал правду про этих нарциссов-блогеров!».

«Бедняжка, как тебе не стыдно выносить сор из избы? Ищешь популярности на чужой беде?».

«Где фото с Алиной, Катюш? Уже видели? Как ощущения?».

«Всё правильно сделала. Мужчина должен быть открытым».

«Истеричка. Воронову нужно было бежать от такой».

Меня затошнило. Я вышла из приложения, но было поздно. Эти слова, эти чужие, плоские оценки нашей сложной, живой боли впивались в мозг, как занозы. Я была публичным персонажем. Моя личная трагедия стала предметом обсуждения, споров, осуждения и поддержки людей, которые не знали о нас ровным счётом ничего.

Я открыла браузер. Набрала в поиске «За кадром искренности». Статья Маргариты висела на главной странице одного из крупных медиапорталов. Рядом — редакционная колонка: «Любовь в эпоху контента: где грань между личным и публичным?». Нас использовали как кейс. Как иллюстрацию.

А ниже… ниже была вторая статья. От другого издания. Более жёлтого. Заголовок кричал: «Воронов между двух огней: новая муза плачет в интервью, а бывшая улыбается на светском рауте». И там было ТО САМОЕ фото. Крупно. С подписью, которая сводила всё к примитивной мыльной опере.

Я закрыла браузер и упёрлась взглядом в мокрый асфальт под ногами. Алексей был прав. Я своими руками, своим «искренним» порывом подбросила дрова в костёр, который теперь пожирал нас обоих. Артём, должно быть, потирал руки. Его план работал безупречно. Он не стал нападать лично — он сделал так, чтобы мы уничтожили друг друга САМИ, а публика с удовольствием наблюдала за зрелищем.

Телефон завибрировал. Звонила мама. Я смотрела на экран, понимая, что не могу сейчас говорить. Не могу объяснять. Не могу слышать её тревожный, растерянный голос. Я сбросила. Через минуту пришло сообщение: «Катюша, что происходит? Тетя Люда прислала какую-то статью… Позвони, пожалуйста. Я волнуюсь!».

Я отправила короткое: «Всё в порядке, мам. Позже напишу». Соврала. Всё было хуже некуда.

Потом пришло сообщение от Женьки. Без слов. Просто скриншот. На нём был диалог, видимо, из какого-то чата фотографов. Кто-то написал: «Ну что, коллеги, кто первый снимет «слезы музы Воронова»? Цена кадра уже взлетела». Женя просто приложила к этому смайлик с лицом, извергающим пламя.

Это маленькое проявление ярости со стороны подруги стало первой каплей чего-то тёплого в ледяном оцепенении. Она была на моей стороне. Даже осуждая мой поступок, она была на моей стороне в этой войне с внешним миром.

Я поднялась со скамейки и побрела домой. Путь занял больше часа. Я была мокрая, замёрзшая и абсолютно разбитая.

Дома я скинула мокрую одежду, залезла под душ. Горячая вода обжигала кожу, но не могла прогнать внутренний холод. Я стояла, упершись ладонями в кафель, и дала себе, наконец, разрешение на полноценные слёзы. Не из-за статьи. Не из-за фото. А из-за того, что я потеряла его. Окончательно и бесповоротно. Того человека, который смотрел на меня на рассвете в Сочи. Мы убили его сегодня. Вместе.

Выбравшись из ванной, я надела самое большое, самое потрёпанное худи и завернулась в плед на диване. Телефон лежал в другой комнате. Мир снаружи перестал существовать.

Я просидела так несколько часов, впав в состояние, близкое к ступору. Мысли шли по кругу: его лицо, искажённое болью, его слова, фотография, комментарии… Порочный круг, из которого не было выхода.

Сумерки сгустились за окном, когда в дверь позвонили. Коротко, один раз. Я не шелохнулась. Потом звонок повторился. Более настойчиво.

Меня на секунду пронзил дикий, иррациональный импульс надежды: «ОН». Но нет. Алексей не стал бы звонить в дверь. У него был мой номер. И он сказал «уезжай».

Я подошла к двери, посмотрела в глазок.

На площадке стояла Женя. В руках она держала два огромных бумажных пакета. На лице — привычная маска решимости, но под ней читалась усталость и тревога.

Я открыла.

— Сдвинься с порога, у меня тут стратегический запас пельменей и сериалов, — буркнула она, протискиваясь внутрь. От неё пахло осенним городом, дорогими духами и… домашней едой.

Я молча смотрела, как она снимает куртку и начинает расставлять контейнеры на моём кухонном столе: пельмени, салат, какие-то пирожки.

— Жень… — начала я, и голос сорвался.

— Молчи, — отрезала она, не глядя. — Первый этап — жрать. Второй — ругаться. Третий — думать, что делать. Разговаривать и реветь будешь между делом. Садись.

Она была пулемётом. Её энергия, её бесцеремонная забота начали по капле растоплять лёд внутри. Я покорно села. Она поставила передо мной тарелку с дымящимися пельменями, которые разогрела в микроволновке, и сама уселась напротив, уставившись на меня.