Маршрут к твоему сердцу

Правда второго уровня

Реквизит состоял из двух чистых чашек, сахарницы, пустого конверта — имитации того, злополучного — и моего телефона с открытой на экране той самой фотографией. Мы стояли в его гостиной, воссоздавая прошлое, как два археолога на раскопках собственной битвы. Алексей настроил камеру на штативе, проверил звук. На нём была та же одежда — тёмные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами. На мне — зелёное платье. Костюмы для спектакля, где мы сами были и актёрами, и зрителями, и критиками.

— Начинаем с того момента, как ты показываешь мне телефон, — сказал он, глядя в монитор, а не на меня. Его голос был плоским, инструктивным. — Я сижу здесь. Ты подходишь и кладёшь его передо мной на стол. Дословно по скрипту. Потом — диалог. Если уйдём от текста, не страшно. Главное — суть.

Я взяла телефон. Ладони вспотели. Это было в тысячу раз страшнее, чем монолог перед чёрным фоном. Тогда я говорила в пустоту. Теперь мне предстояло смотреть в глаза человеку, которого в тот момент ненавидела и боялась больше всего на свете. И видеть в его глазах не актёрскую игру, а настоящее, живое отражение той же боли.

— Готова? — спросила я, и голос дрогнул.

— Нет, — честно ответил он. — Но поехали.

Я нажала запись на камере и сделала шаг к столу. Положила телефон перед ним. На экране — он и Алина, улыбающиеся, идеальные.

— И это тоже часть твоей одинокой войны? — произнесла я. Фраза вышла не такой ядовитой, как в тот раз. Скорее недоуменной, усталой. Я не смогла выжать из себя ту злость. Она уже выгорела.

Лёша посмотрел на фото, и я увидела, как по его лицу проходит волна того самого, подлинного отвращения. Не к картинке. К ситуации. К себе в той ситуации.

— Это было три дня назад. Благотворительный аукцион, — сказал он, и его слова почти совпали с оригиналом. Но тон был другим. Не оправдательным, а объясняющим. Как будто он говорил это не разгневанной Кате, а той, что стоит здесь сейчас, перед камерой. — Там был потенциальный инвестор. Алина пришла с ним в одной компании. Деловая необходимость. Мы пересеклись на пять минут.

— Деловая необходимость, — повторила я, и на этот раз в голосе проскользнула та самая, забытая горькая ирония. — Как и твои ночные переговоры. Как и твоё молчание. Как всё.

— Катя, не начинай… — он поднял на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло не раздражение, а предчувствие бури. Он вошёл в роль. Нет, он вернулся в тот момент.

— НЕТ, ТЫ НЕ НАЧИНАЙ! — крикнула я, и наконец-то оно прорвалось. Та самая, замороженная ярость, обида, чувство бессилия. Я не просто изображала эмоции. Я вываливала их на пол, как мешок с битым стеклом. — Деловая необходимость оправдывает всё! А моя необходимость знать, где ты, с кем, жив ли ты — это что? Блажь? Ты пропадаешь, а потом оказываешься на фотографии с ней! Ты говоришь, что борешься за нас, а сам идёшь на светские тусовки, где она висит у тебя на руке! И ты ещё смеешь обвинять меня в предательстве?!

Я задыхалась. Слёзы лились градом. Я больше не видела камеру. Только его, сидящего за столом, и тот ужасный разрыв, что зиял между нами тогда и, казалось, зияет до сих пор.

Он резко встал, стул с грохотом отъехал назад.

— Это не тусовка, это работа! — его голос тоже сорвался на крик. Настоящий, вышедший из-под контроля. — А ты предпочла работу психоаналитика у какой-то стервы-журналистки! Которая теперь, кстати, благодаря твоим откровениям и этому фото, уже пишет новый материал о том, как я мечусь между новой музой и бывшей! Поздравляю, ты обеспечила её материалом на месяц вперёд!

Мы стояли, тяжело дыша, как два быка после схватки. В воздухе висели те же слова, те же обвинения. Но что-то было не так. Что-то сломалось в самом механизме ссоры.

— Стоп, — тихо сказал Алексей, отводя взгляд от меня к красному огоньку на камере. — Стоп. Выключи.

Я машинально потянулась и нажала кнопку. Гулкая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием, заполнила комнату.

— Что? — спросила я, всё ещё не выходя из роли, из этого кокона бешенства.

— Мы… делаем это неправильно, — он провёл рукой по лицу. — Мы просто повторяем ту ссору. С теми же аргументами, с той же злостью. Но мы-то уже знаем, чем она закончилась. Знаем, что было потом. Мы уже… прошли это. А играем так, будто нет.

Он был прав. Мы изображали боль, но не показывали её корни. Спорили о симптомах, забыв о болезни.

— Что же делать? — я опустилась на стул, чувствуя странную опустошённость. Гнев ушёл, оставив после себя лишь усталость и понимание бесполезности того спора.

— Нужно… нужно не спорить, — он медленно сел напротив. — Нужно показать, как мы разговаривали, но не слышали. Подожди-ка… — он взял свой телефон, зашёл в папку диктофона. — Я… я тогда, после нашей ссоры, сделал кое-что. Не смог выбросить.

Он нажал play. И из динамика полились наши голоса — те самые, из той самой ссоры, но записанные из его кармана, приглушённые, с фоновым шумом. Это было жутко. Слушать, как мы уничтожаем друг друга.

— Останови, — попросила я, когда дошло до моего крика «И ты ещё смеешь обвинять меня в предательстве?!».

— Подожди, — он поднял руку. — Слушай дальше. После этого.

На записи послышались мои шаги, хлопок двери. Потом — долгая тишина. И тихий, почти неразборчивый звук. Я присмотрелась к Алексею. Он сидел, отвернувшись, и уши его были красными.

— Что это? — спросила я.

— Это… это я, — он выдохнул. — Я бью кулаком по стене. Один раз. Потом… потом рыдаю. Но это уже почти не слышно.

Я замерла. Этого я не знала. Этого не было в моей версии прошлого. Для меня тогда он остался холодным, каменным, победившим в перепалке. А он…

Лёша выключил запись.

— Вот что нужно показывать, — прошептал он. — Не сам скандал. Его последствия. Его истинную цену. Не наши слова. Наше молчание после. Мои сбитые костяшки. Твои следы от ногтей на ладонях, которые до сих пор видны.

Он протянул руку и провёл пальцами от моего запястья к пальцам.

— Плохая привычка, — угрюмо ответила я, отводя взгляд.