Маруодо

Пролог

«Даже демону в восемнадцать лет свойственна юношеская прелесть, и даже самый дешевый чай хорош, когда он только заварен».
鬼も十八番茶も出花

— Японская пословица

Рёта Сато

Я не помню, как выглядит солнце.
Кажется, прошла уже целая вечность с тех пор, как неоновые огни Токио казались мне чем-то привычным и надоевшим. На самом деле, если верить моим разбитым наручным часам, стрелки которых замерли намертво, я брожу по этому проклятому месту около двух недель. Четырнадцать дней в мире, где никогда не наступает утро. Здесь есть только бесконечные, удушливые, серые сумерки, выползающие из тумана вместе с запахом болотной гнили и старого сырого дерева.
Всё началось из-за глупости. Обычной, чертовой студенческой глупости. В тот вечер я жутко опаздывал на последнюю электричку, а на балансе моей транспортной карты не осталось ни иены. На станции было пусто, дежурный куда-то отошел, и я… просто перемахнул через турникет. Не оплатил проезд. Решил, что мне повезло, когда успел запрыгнуть в закрывающиеся двери полупустого вагона кольцевой линии Яманотэ.
Тогда я не знал, что у каждого транспорта на этой изнанке есть своя цена. И если ты не платишь деньгами, с тебя возьмут кое-что другое.
Я заснул под мерный стук колес, а проснулся от неестественной, оглушающей тишины. Поезд стоял. Пассажиров не было. Когда я вышел на платформу, то оказался не на своей оживленной станции, а здесь — на заброшенном, полуразрушенном перроне, окутанном вечным туманом. Поезда уехали, оставив меня один на один с изнанкой. Безбилетником в мире, который не принадлежит людям.
Первые три дня я почти ничего не помню от паники. Я бежал по путям, кричал, срывая голос, пытался найти выход, но рельсы либо упирались в глухие завалы, либо уходили в бескрайние озера черной стоячей воды, посреди которых торчали гнилые верхушки бамбука.
Потом пришел голод. Настоящий, изнуряющий голод, от которого кружится голова, а в животе разгорается пожар. Найти еду в Какуриё — это отдельный круг ада. Здесь нет привычных магазинов или автоматов с напитками. Всё, что я находил в заброшенных традиционных домиках-рёканах, разбросанных по туманным низинам, было либо покрыто хтонической плесенью, либо превратилось в труху.
Пару дней назад мне повезло — если это можно назвать везением. В алтаре полуразрушенного святилища, прямо перед высохшим колодцем, я нашел подношение. Несколько сморщенных, засохших подношений рисовых колобков-онигири и треснувшую пиалу с серым, заплесневелым чаем. Я ел этот сухой, как камень, рис, давясь слезами, прекрасно понимая, что ворую пищу у местных духов. Но инстинкт выживания оказался сильнее страха перед ками. Там же, у алтаря, я наткнулся на ящик с ритуальным древесным пеплом. Что-то внутри меня — может, интуиция, а может, шепот самой изнанки — подсказало: «Мажь кожу. Скрывайся».
С тех пор этот пепел — моя единственная одежда. Я втирал его в лицо, под ногти, обмазывал им куртку, чтобы заглушить живой человеческий запах. Пока пепел на мне — монстры проходят мимо, принимая меня за очередную бесплотную тень.
Но сегодня удача отвернулась от меня. Пепел почти полностью осыпался, въевшись серой пылью в порезы на пальцах. Воды нет. Еды больше нет. Мои ноги подкашиваются от усталости, а пальцы судорожно сжимают маркер и старый блокнот, который я подобрал в кассе. Я пишу это, спрятавшись под обломками старой деревянной стойки на очередной безымянной платформе. Пишу, чтобы просто не сойти с ума от тишины.
Хотя нет… Тишина закончилась.
Клах-клах… клах-клах…
Глухой, размеренный стук деревянных сандалий-гэта доносится со стороны затопленных путей. Туман за окном кассы начинает сгущаться, приобретая розовато-белый, обманчиво нежный оттенок. От этого звука у меня перехватывает дыхание, а к горлу подступает ледяной ком. Кто-то идет за мной. Медленно, не торопясь, словно хищник, который точно знает, что жертве некуда бежать.
Я зажимаю рот обеими руками, ломая грифель маркера в кармане. Моё тело бьет крупная дрожь. Защитный пепел исчез, и я буквально чувствую, как в сыром воздухе Какуриё разносится сладковатый, манящий запах моего страха.
Шаги затихают прямо у порога. Из тумана плавно выступает силуэт. Девушка в старинном белом кимоно с широким, цвета запекшейся крови, поясом. Из-под рукавов струится легкий дым, а длинные черные волосы шевелятся, словно живые змеи. Она наклоняет голову набок, и сквозь завесу волос я вижу её лицо.
У неё фарфоровая, идеальная кожа. Но вместо глаз — две бездонные угольные впадины, в самой глубине которых лениво, зловеще тлеют золотые искры. Как угли в погребальном костре.
Она смотрит прямо на меня своей пустотой и мягко, печально улыбается синими губами. Голос, пахнущий мертвой осенней листвой, взрывается внутри моей головы, лишая сил:
— Нашла тебя…
Ужас окончательно выжигает мой разум. Забыв обо всех правилах, забыв о том, что нельзя издавать ни звука, я срываюсь на крик, пытаясь забиться в самую узкую щель за ржавым железным сейфом.Я судорожно вжимаюсь в стену, выронив блокнот. Бумажные страницы шуршат, отлетая в темноту под сейф. Белые рукава кимоно девушки взмывают вверх, превращаясь в плотные клубы черного удушливого дыма. Она больше не кажется хрупкой — она заполняет собой всё пространство, лишая меня воздуха.
Последнее, что я успеваю заметить перед тем, как чернота поглощает меня целиком — это страница моего упавшего блокнота. Прямо на моих глазах чернила, которыми я только что писал эти строки, начинают блекнуть, осыпаясь серой сухой пылью. Моя история, мои мысли, само моё имя — всё стирается, превращаясь в ничто. Какуриё забирает не только мою жизнь. Оно стирает меня из самого бытия.
Через минуту на заброшенной платформе снова воцаряется глухая, сумеречная тишина. Лишь налетевший сквозняк беззвучно разносит по полу горстку свежего, остывающего пепла. А где-то далеко в тумане, сотрясая ржавые рельсы, протяжно воет приближающийся призрачный поезд...В котором новый пассажир…