Марьяна. Дочь Полоза

4

Странно. Друг детства меня не узнал. Толи я изменилась так сильно, то ли он не хотел меня рассматривать. А я ведь даже не пряталась от него. Только средство нанесла, которое матушка дала. Было немного обидно. Несколько лет не виделись, и он меня уже не узнает. Но в то же время я радовалась, потому что... меня не раскрыли.

Странное ощущение. Двоякое. Вроде довольна, а вроде больно где-то внутри.

В свою очередь, я рассматривала Митора во все глаза.

Высокий. Очень высокий. Метра два. Но худой. Не в пример бати или дяди. Кажется, что он одной репой питается и даже киселем не запивает. Черты лица заостренены, а скулы сильно выделяются. Глаза пронзительные, колючие. На меня смотрели, как на надоедливую букашку.

Но все же... Красив, шельмец.

— Вырос, а ума не набрался, — аккуратно шепнула дяде, и тот загоготал, пока Митор чихал.

Частокол здесь был высокий. Монументальный. Лики святых смотрели со всех сторон ворот на приезжего. И было в них что-то устрашающее и неестественное, будто меня пожурить хотят.

Подле ворот располагались мастерская кожевника (ее по запаху ни с чем не спутаешь) и кузница (молот отбивает свою песнь). Чуть дальше виднелись маленькие строения, но я не знала, чьи они. В Кондрашовке в таких даже скотину не держали.

Да если бы у нас был такой кособокий сарай, отец тут же бы ремонтировать начал. А все село прибежало бы помогать.

В воротах на меня смотрели с подозрением, но быстро пропустили, стоило Ярославу привстать. А потом я поняла, почему мама говорила, что город дикий.

Меня встретили серые, широкие грязные улицы, бегающие под ногами курицы. Маленькие домики, прижимающиеся друг другу. У некоторых даже крыша была общей. И, как я поняла, там жили люди. Смотреть на них было больно.

Разве так можно жить?

— Крестьяне, — тихо шепнул мне Ярослав и, успокаивая, погладил по спине. — Они свободные, но работают на хозяина. Им за это платят. Тем и живут.

Широкая дорога привела к огромному собору. На его крыше были золотые купола и колокол, не в пример нашему, огромный. Половина здания была сделана из белого камня, другая из дерева. Выглядело это, будто старую часть проглатывает новая.

Но больше всего мне не понравились бегающие чумазые дети возле храма.

Где их родители? Почему ребенок не одет?

Моя мама за каждую кляксу на одежде переживает. Все время в чистое и новое нас с братом обряжает, а тут... Этих детей в отцовских рубахах можно считать одетыми?

— Дети челяди и холопов, — продолжал объяснять дядя. — В такое время в храме нет добрых людей.

— Что?

Не понимаю родной язык. Эти дети - не люди?

— Рабы это, — раздался высокомерный голос от Митора. — Наши и Иные.

— А почему? — не понимаю. У нас в деревне таких нет.

— Совсем глупый, — морщится всадник. — Прежде чем в город ехать, надо узнавать обстановку, — закачал он головой.

— В школе все расскажут, — перебил его Ярослав.

— Он таких элементарных вещей не знает, что его засмеют, — зарычал друг и гневно, с неприятием взглянул на меня.

— Вот ты его и поднатаскаешь! — закончил диалог дядя.

Но я уже никого не слышала.

Мы въезжали во вторые ворота.

Они были более высокими, и их низ был отделан камнем. Здесь нас ждала более тщательная проверка. Пока дядя разбирался с младшими дружинниками, я едва не выпала с телеги. Ограда защищала от взора огромные терема с привычными мне деревянными скульптурами и образами. Дома были расположены по спирали и поднимались на холм, где высились белокаменные хоромы и белоснежный собор с семью золотыми куполами. Пики переливались на солнышке и были похожи на огоньки свечей. От такого вида я даже рот открыла. За что тут же поплатилась.

— Какой-то он у вас дикий, Гость Ярослав. — Младший дружинник, ничуть не старше Митора, смотрел на меня с усмешкой. — Где, говорите, подобрали?

— В деревеньке какой-то. Там их много бегает, — пожал плечами торговец. — Пропускай давай. Я постели уже несколько месяцев не видывал.

— Не буду вас задерживать. — Отдал свиток дежурный и проследил за нашей телегой.

— А почему "Гость"? — удивилась я. Мне казалось, что дядя домой едет, а не в гости.

— Потому что с Иными торгует, — раздраженно бросил Митор.

Видимо, он уже представлял, сколько знаний придется впихнуть в мою голову. Ему эта затея не нравилась. А меня все устраивало. Особенно въезд в белокаменные палаты. Здесь, конечно, не хоромы, как у князя, но тоже выглядит красиво и странно. А где обережные символы?

На дворе высокого одноэтажного здания стояли телеги разных мастей. Бочки разных размеров, а земля была застелена деревом. На улице перед домом дорога была засыпана битым камнем, сточная канава скрывалась под деревянными люками.

— Смотри, кто встречает, — заметно повеселел Ярослав и спрыгнул с телеги.

На крыльце стояла статная дама в синем платье и кружевном платке. А подле нее прыгал мальчик. Ровесник моему брату.

Это Ульяна? Она так давно из дома родительского уехала, что я не помню ее лика.

— Встречаю хлебом-солью Хозяина, — произнесла женщина и протянула дяде каравай.

Но не нравились сыну Ярослава традиции глупые, для него было важно одно:

— Папка приехал! — закричал шестилетний ребенок и запрыгнул отцу на руки.

Засмеялся Ярослав. Засиял счастьем, жену свою обнимая и даря ей поцелуй в лоб. Совестно мне стало смотреть на них. Сам мой взор на Митора обратился.

Парень насупился, нахмурился. Гнедого жеребца пошел стоило, ставить. Не мог он смотреть на счастье купца, болью его сердце отдавало. Его то в далекие края тянуло, на Марьяну посмотреть, себя показать. Только к ней тянулся внутренний зверь, только о ее руках он помнил, ума-разума набираясь. Но, коли учитель ему другое твердит, подчинится. Так, еще и этого зеленого юнца ему на хвост посадили. Раздражает его жутко этот "Ян необидчивый".