Маша в зеркале

Маша в зеркале

О Волчихе Маша сохранила целую россыпь обрывочных детских впечатлений.

Она помнила тёплое лето, напоённое терпким запахом степных трав, помнила ковш чёрного неба, в котором можно найти все-все звезды, какие только существуют, а может, и звезды иных миров — до того их было много, в сотни раз больше, чем где-либо ещё.

Помнила звон тысяч и тысяч кузнечиков. Они не боялись людей — до того самозабвенно водили ножками по своим скрипичным крылышкам, что можно спокойно в руки взять! Ошалевший кузнечик при этом шевелил длинными жесткими усами, как троллейбус, который переключают к другой линии, а Маша разглядывала его ржавые пятнистые крылья. Таких больших и странных кузнечиков, как в Волчихе, она нигде больше не видела!

Помнила величественные сосны в бору, с такими широкими стволами, что рук не хватит обнять. Помнила, как находила среди упавших иголок широкие собачьи следы. «Это ведь волчьи следы, да, деда?» – «Да, Машутка. По зиме волки улицей проходили, до того смелые, вишь, стали».

Волчиха была сказочной страной суровых чудес, куда Машутке хотелось возвращаться, особенно летом, когда точно нельзя увидеть жёлтые волчьи глаза в маленьком оконце с перекладиной в виде буквы Т. Но родители вдруг развелись, и дедушка Коля с широкими ладонями и добрыми карими глазами стал сперва не такой уж родной, потому что папин отец, а потом далёкий-предалёкий, потому что мама решила переехать ближе к столице за «перспективой».

И не было больше в Машиной жизни ни тёплой ленивой речки Волчихи, ни прогулок в сосновый бор за малиной и зверобоем, ни жутковатых вздохов и скрипов столетнего бревенчатого дома, который помнил ещё русскую печь в своих стенах, а была только учёба-учёба-учёба, а потом её сменила работа-работа-работа. И всё — практически не выходя из тесной квартиры в насквозь пропылённом городе, которую Маша купила себе сама. Практически не выходя из тесной привычной жизни, она встретила Вадима. Некоторое время они просидели друг напротив друга в ресторанах, а потом она дала ему ключ, и стали они жить и работать в той же тесной квартире вдвоём, почти никуда не выбираясь, потому что проекты надо сдавать по графику, даже если ты работаешь из дома. Тем более если ты работаешь из дома, сказала бы Машина начальница. Да и шеф Вадима бы подтвердил.

А потом Маша узнала, что умерла её тетя, которая владела дедушкиным домом в Волчихе. Умерла и оставила дом в наследство ей. Почему так вышло, Маша не совсем поняла, нотариус предположил, что родным детям тёти из-за границы несподручно будет вступать в наследство, а домик-то старенький и недорогой. Едва-едва хватит денег с продажи, чтобы двадцатилетнюю иномарку купить. Если повезет такую найти в хорошем состоянии.

— Мне загородный дом в наследство достался, — с нервным смешком сказала Маша, после того как курьер принёс им диетический ужин по подписке, и они сели за стол. Вадим поднял взгляд от мессенджера, в котором решал срочные вопросы по правкам от заказчика.

— Хороший дом?

Маша вспомнила старый колодец в ограде, и как заглядывала в его холодную влажную тьму, чтобы найти в ней что-то волшебное, и усмехнулась. Удивительно, колодец во дворе… Ей ведро доставать не доверяли, мала ещё была, но ворот она крутила с удовольствием, то поднимая, то опуская пустое гулкое ведро.

— Очень хороший. Мои родители привозили меня к дедушке погостить на лето, когда я ещё совсем маленькая была. До развода…

Маша замолчала и опустила взгляд в тарелку, где под соусом песто лежали мелкие креветки в гнездах тальятелле. Развод родителей был слишком сложной для неё темой, и поэтому Маша сама не замечала, как упоминала о нём всё чаще. И замолкала. Вот как сейчас.

Вадим нечутко залил пасту кетчупом и отправил в рот первую порцию их двухсотграммового ужина.

— Надо съездить, — проговорил он, методично пережевывая пасту al dente. — Всё посмотреть.

Маша выразительно закатила глаза.

— Слетать, Вадим. Это на Алтае. Я сто раз говорила, что выросла на Алтае.

Брови Вадима поползли вверх. Он поперхнулся и протянул руку к стакану с фильтрованной водой.

— Это не просто загородный дом, — пробормотал он, откашливаясь. — Это какой-то… зауральский дом, знаешь ли!

Машу это определение страшно обидело. Такие вещи до того въелись под кожу, что терпеть от самых близких уже не хватало сил.

— Сам ты… зауральский, Вадим, — бросила Маша и, скомкав салфетку, бросила её в гнездо тальятелле. А сама ушла в ванную — утирать слезы. Потому что в ванной была единственная дверь в их квартире, не считая входной, а выходить к лифту со слезами на глазах Маше не хотелось. Обязательно же встретит кого-нибудь, придется что-то говорить, может быть, даже врать…

Вадим совершенно бессовестным образом доел, прежде чем тихо постучать в дверь, за которой Маша сидела на бортике ванны и, обняв колено, постукивала ногтями по зубам. Это у неё так проявлялась детская привычка грызть ногти. Ногти за три тысячи грызть было жалко, поэтому приходилось как-то замещать.

— Я не думаю, что ты зауральская, милая. Ты очень умная. И красивая.

— И доход у меня выше. И квартира эта моя, — шмыгнула Маша.

— Ну не сильно выше, — засомневался Вадим. — И продукты всегда на мои берем.

— Потому что я плачу за эту квартиру.

— А я за еду и все остальное… Ладно, замяли тему. В чём хорошая новость?

Они всегда так говорили. Если есть плохая новость, значит, есть и хорошая. По мнению Маши, то, что они хоть сейчас могут поехать в любимый дом её детства и зачерпнуть хоть полное лето на природе, в тишине, практически на опушке реликтового соснового бора — это уже само собой было хорошей новостью. Но она потому и плакала, что в глубине души понимала: для Вадима и отпуск в таком формате, и путешествие, да и сам столетний дом где-то на Алтае, даже не в Горном, выглядят не так уж радужно.

— Мы полетим, осмотримся, приведём в порядок дом и, может быть, сразу продадим. Вернёмся отдохнувшими, загоревшими и даже с прибылью. Как раз хватит на ремонт балкона, помнишь, ты хотел?