Масло айвы - три дихрама

Глава 8. Бессмертие

В больнице, как и следовало ожидать, прибавилось пациентов. Вот только у дочери овчара была не оспа, а перемежающаяся лихорадка, которую следовало лечить кровопусканиями и корой ивы. И старик из предместья страдал нарывами из-за сырости в доме. А крикливая нищенка вообще ничем не страдала – похоже просто захотела поспать в тепле и покушать на дармовщинку.  У остальных оспа протекала своим чередом. Первые четверо завтра ухудшатся и, дай Аллах, пройдут через кризис, младенец через кризис уже прошел – не веря своим глазам, Ариф потрогал покрытую гнойной коростой ручку и ощутил сильные ровные удары сердца.

Безымянный мальчишка, внук Махмуда-гадальщика тоже шел на поправку. Заглянув в лачугу Абу Салям с Игнасием увидели – ребенок открыл глаза и начал улыбаться. Откуда-то взялась вышитая рубашка и детское одеяльце с бейтом из Корана, кувшинчик с каймаком и свежий хлеб, сок шелковицы и плоды граната. Абу Салям заметил, как Фирузе поправляет мальчишке волосы, и понял, что у сироты появится новая мать.

Дни полетели вскачь. Абу Салям годами берег силы, теперь же пришлось отдавать все без остатка. Больница, город, лекарства, спасённые, заболевшие и выздоравливающие. Лихорадочная жадность наставника – вложить в ученика накопленное за годы. К тайному знанию – как удержать больного между жизнью и смертью - Игнасий оказался полностью неспособен, зато прочие наставления прочно укладывались в его честной голове. Он учил, переписывал, повторял, проявлял бесподобную смелость при операциях и до сих пор искренне плакал над каждым, кого не смог удержать. Пройдет… Или останется – Ибн Сина тоже сочувствовал умирающим.

Лишь один человек в Кафе был неизменно счастлив. Сатеник будто помолодела, ранние морщины разгладились, худоба превратилась в стройность, даже грудь словно бы налилась. И колючая злоба куда-то делась, оставив тихую нежность. «Воистину, добрая жена – благословение Аллаха» думал Абу Салям, любуясь улыбчивой, милой и кроткой подругой – а она хорошела и хорошела. Наконец майским утром подозрение превратилось в уверенность.

- Сколько тебе лет, милая Сатеник?

- Тридцать семь, господин, если я не ошиблась в счете.

- У тебя были дети?

- Сын. Был.

Сатеник отвернулась, спрятав слезы за покрывалом. Что ж, он скажет ей вечером.

Неторопливый ослик повез Абу Саляма с горы к площади и снова наверх, в городскую больницу. Уже зацвела сирень, первые ягоды вишни наливались ярким румянцем, кружились бабочки. В кроне платана хрипло вопила горлица – милая птичка, а орет как портовый грузчик. Скоро придет жара, город станет пыльным и серым, потом опустится сладкая благословенная осень, придут дожди. Под Рождество выпадет снег, а там…

Радостный Игнасий встретил учителя на пороге с криком:

- Ни одного!

Ни одного нового заболевшего. Ни одной смерти. Значит оспа уходит. Две недели – и черный флаг опустится. Прозвучат благодарственные молебны в мечети, церкви и караимской общине, а хазарский шаман сожжет чучело оспы в холмах над городом.  Вернется архонт, или назначат нового. К июню закрома заполнят новым зерном и потери выйдут невелики, в метрополии не разгневаются. Кафа выстояла.

- Что ж, сегодня после дневных хлопот мы отправимся в город. Купим сладкого розового вина, печенья и фиников, сладких рожков и соленого козьего сыра. Будем пить и беседовать, читать Хайяма и слушать птиц, смотреть на звезды и гадать о направлении их путей. Нам обоим есть, что отпраздновать.

Первые больные уже отправились по домам на своих ногах. Мясник потерял бороду и сокрушительно переживал потерю, не понимая своего счастья. Младенец чудом не потерял зрение, но искусства Абу Саляма хватило, чтобы сохранить оба глаза. Восемь трупов сожгли в овраге за прошедшие дни. А могло быть и восемьдесят, и восемьсот. Зрелище чумной Шахрезы, мертвых улиц, мертвых кварталов, дохлых крыс и сытых собак навсегда осталось в памяти Абу Саляма.

Из оставшихся оспенных стоило волноваться лишь за одну пожилую гречанку – жар у неё спал, но силы так и не прибавлялись, моча оставалась темной, а пульс слабым. Остальные шли на поправку, кто быстрее, кто медленнее. Половина служителей тоже разбрелась назад к семьям – работы оставалось немного.

До базара решили пройти пешком, неторопливо беседуя. «Словно перипатетики» улыбнулся про себя Абу Салям. Он с удовольствием вглядывался в пеструю суету города – по улицам снова прыгали дети, шествовали за водой красивые девушки, переругивались из окон старухи, проезжали на ослах рыбаки с корзинами рыбы. Будто оспа и не заглядывала в крепкостенную Кафу.

- Знаешь, Игнасий, я сомневался, - признался Абу Салям. – Сам до конца не верил, что лечение вправду поможет, что вариоляция защитит город, что не случится бунта и нас с тобой не разорвут прямо на городской площади. Ты заново научил меня рисковать, друг!

- А вы, учитель, преподали мне урок осторожности. «Светя другим, сгораю сам» говорили греческие врачи, но ведь можно и не догорать до конца?

- Ты становишься мудрецом!

- Только дурак считает себя умным, умный же знает, как ничтожны его знания. Позвольте задать вам ещё вопрос, учитель? Откуда у вас шрам на шее?

Абу Салям помрачнел ненадолго, но все же ответил.

- Это след от кинжала моего друга, Элеазара, любимого ученика Ибн Сины. Когда я получил этот шрам, то был немногим старше тебя.

- Вы не поделили женщину, золото или книгу?

- Долгая история, друг мой, не для светлого, доброго вечера. Когда-нибудь я расскажу её…

- Ночь моей свадьбы уже прошла!

- Если Аллаху будет угодно, однажды ты станешь бродить у дверей спальни, ожидая появления на свет первенца, - ласково произнес Абу Салям. – Тогда и услышишь. Погоди-ка, давай поможем!