Мастер и Аврора

Запах яблок и нового дня

***


В это дождливое апрельское воскресенье Москва за окном казалась акварельной — размытой, серой, но странно уютной. Дождь не просто шел, он отбивал ритм по жестяному отливу, словно метроном, отсчитывающий начало новой жизни. Окно было распахнуто настежь, и влажный, но уже по апрельскому теплый воздух смешивался в комнате с запахом яблок и нового дня.

Аврора стояла перед своим трехстворчатым белым шкафом, как перед вратами в свое подсознание.

Дверцы были распахнуты. Внутри плотными рядами висела, вываливалась из икеевских коробок и нависала с антресоли её жизнь.
Плечики сгибались под тяжестью вещей, но самая нужная и приятная одежда скромно ютилась на мальнеком отрезке штанги сбоку.

Она протянула руку и коснулась рукава колючего шерстяного платья, которое ненавидела, но хранила уже пять лет. Рядом висели джинсы, в которые она влезала два года назад. Чуть дальше — уродливые блузки для работы, которую она любила...а вот блузки - нет.

Это были не вещи. Это были «тряпичные палачи».

Каждая вешалка шептала ей свой приговор:
— Ты слишком толстая для меня, вот похудеешь — тогда заслужишь.
— Ты должна быть скромнее, хорошая женщина не носит такое.
— Это подарила тетя, выбросить нельзя, обидится.

Горы чужих ожиданий. Склад несбывшихся надежд. Музей женщины, которой она никогда не хотела быть, но которую так старательно играла.

Всю свою жизнь она до скрипа в зубах боялась пожалеть.
Она боялась выкинуть старые ложки, старые штаны и мужа-алкоголика: вдруг пригодятся? А новые быстро не найти..наверное.


Но сегодня дождь стучал музыкой песни... вот как из клипов, где все бодрые и пляшут в водяных брызгах. Ну, или как стук кого-то, давно запертого в подвале: кхе-кхе...разрешите обратиться.
-Разрешаю - сказала Аврора. Теперь уже можно, пожалуй.

Она глубоко вдохнула сырой апрельский воздух, взяла огромный черный пакет для мусора и резко сдернула с вешалки те самые «похудательные» джинсы. Звук разрываемой тишины показался ей самым красивым звуком на свете.

— Пожалею? — спросила она сама у себя вслух, глядя, как джинсы летят на дно пакета. — Да плевать.

— Разрешаю, — повторила Аврора уже увереннее, пробуя это слово на вкус.
В открытое окно врывался шум бульвара: мокрый, шипящий звук шин по асфальту — шшш-шшш... Словно город дышал глубоко и ровно. Где-то вдалеке, может, ближе к маленькому парку, нервно просигналила машина, пробиваясь через пробку, а потом всё снова накрыло ровной симфонией города, который сейчас умывался вместе с ней.

Первой в черный зев пакета полетела та самая блузка цвета "безнадежность". Синтетика неприятно скрипнула в пальцах, будто сопротивляясь.
— В работе ты профи, — сказала она блузке тихо, стараясь попасть в такт шуму за окном. — Но выглядишь ты как тоска смертная.

Следом полетело "приличное платье для семейных ужинов", в котором она чувствовала себя теткой, а не девушкой.
Потом — джинсы, купленные в приступе оптимизма три года назад. Бирка на них так и висела, желтея от времени. "Размер XS".

— Я не XS, — сказала Аврора своему отражению в зеркале шкафа. — Я — это я. И мне не нужно сжиматься, чтобы занимать своё место в мире.

Пакет наполнялся. Шкаф, этот белый монстр, который столько лет давил на неё, вдруг начал "худеть" сам. Появился воздух. Стало видно заднюю стенку, которую она не видела с момента переезда.

Она вошла в ритм города. Вжух — пролетела машина по луже за окном. Вжух — полетел в пакет старый растянутый свитер.
Это было не разрушение. Это была настройка резкости. Словно она протирала запотевшее стекло, чтобы наконец увидеть себя настоящую.

Вдруг рука наткнулась на что-то приятное в самой глубине полки, за завалами старых футболок. Она потянула ткань на себя. Это был пиджака. Изумрудный. Она купила его пять лет назад с первой серьезной зарплаты, просто потому что влюбилась в цвет. Но так ни разу и не надела.

Аврора поднесла его к лицу. Он пах не пылью, а чем-то забытым. Дерзостью?

Она посмотрела на полупустой шкаф, на распухший черный пакет, на мокрую, звенящую Москву за окном.

— А вот тебя, — прошептала она, прижимая изумрудную ткань к груди, — тебя мы помилуем.

***

Она просунула руки в рукава. Холодная атласная подкладка скользнула по коже, и спина мгновенно выпрямилась сама собой. Плечи встали на место. В зеркале, на фоне серого дождливого окна и развороченного нутра шкафа, горело яркое изумрудное пятно.

В этом пиджаке она не выглядела «милой» или «удобной». Она выглядела... породистой.
— Привет, — сказала Аврора своему отражению, поправляя лацкан. — Давно не виделись. Тебе идет быть смелой.

Она не стала его снимать. Так и осталась — в домашних трениках и роскошном изумрудном пиджаке. Это был её новый дресс-код для генеральной уборки жизни.

Три огромных черных пакета — три мешка чужих ожиданий и страхов — перекочевали в коридор. В комнате стало гулко. Воздух теперь гулял свободно, цепляя тот самый запах мокрого асфальта.

Но это был только первый раунд. Аврора пошла на кухню.

Там, за глянцевыми фасадами гарнитура, затаился второй враг. «Синдром отложенной жизни» в фаянсовом исполнении.

Она резко распахнула шкаф с посудой.
На неё смотрел печальный разношерстный полк.
Вот кружка с дурацкой надписью «Леди Босс» (подарок от коллег на 8 марта, бесит неимоверно).

Вот парадные тарелки с золотой каемкой, которые нельзя греть в микроволновке, поэтому они просто занимают место и собирают пыль, ожидая мифических «гостей».

Аврора открыла нижний ящик. Там царила ОНА. Огромная эмалированная кастрюля на пять литров с нарисованными маками. Памятник её попыткам быть «хозяйственной». Сколько раз она варила в ней борщ, которого хватало на неделю, и давилась им до пятницы, просто чтобы не готовить новое?

— Я больше не столовая №1, — громко объявила Аврора кастрюле. — И я не склад для битой керамики.

Она достала мусорный пакет. Четвертый за сегодня.
Звон разбитой тарелки о дно ведра прозвучал даже лучше, чем музыка.

Что оставим?
Аврора оглядела полки. Ей нужна была честность.
Две стильные матовые чашки для кофе. Глубокая пиала для утренней каши или салата. И два бокала для вина из тонкого стекла, которые она купила поштучно, просто потому что они красивые.

Всё остальное — лишний шум.

***