Мастер рунного тату

ГЛАВА 2: Стеклянный кашель

Три удара в дверь так и повисли в воздухе, не получив ответа. Кай простоял у глазка, пока тень незнакомца не растворилась в вечерних сумерках, слившись с потоком редких прохожих. Ларец, должно быть, был унесён с собой — или оставлен у порога в качестве безмолвного обещания.

В этот момент с верхнего этажа донёсся новый приступ кашля, более продолжительный и болезненный. Решение пришло мгновенно, очищая разум от всех посторонних мыслений. Незнакомец может подождать. Лира — нет.

Кай повернулся от двери и почти бегом поднялся по узкой винтовой лестнице, ведущей в жилые покои. Камень ступеней, сточенный поколениями мастеров, был прохладен под босыми ногами.

Его личные апартаменты были аскетичны: спальня с кроватью-нишей, кабинет, заваленный свитками, и комната Лиры. Дверь в её комнату была приоткрыта, оттуда лился мягкий, теплый свет масляной лампы, смешанный с горьковатым запахом лекарственных трав.

Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Лира сидела, облокотившись на груду подушек, у окна, выходящего во внутренний дворик мастерской. В руках у неё была книга — толстый фолиант в потёртой коже, один из его ранних дневников по теории Вязи. Она читала, но её взгляд был остекленевшим, устремлённым в пустоту за страницами.

— Опять за моими архивами? — спросил Кай, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем он чувствовал.

Лира вздрогнула и медленно повернула голову. Её лицо, обычно живое и насмешливое, было бледным, почти прозрачным, будто вылепленным из воска. Тонкие прожилки у висков и на шее пульсировали синеватым, неестественным светом — верный признак накопления кристаллической магии в поверхностных капиллярах. «Лирархия прогрессирует», — холодно констатировал в нём внутренний диагност.

— Твои архивы интереснее, чем новые романы, — её голос был хриплым, будто простуженным, но в нём чувствовалась привычная для неё упрямая нота. — Здесь хотя бы честно. Никаких «и жили они долго и счастливо». Только формулы и последствия. Особенно последствия.

Она отложила книгу, и Кай увидел, что на странице открыт тот самый чертёж — ранний эскиз «Воронки», той самой, с которой всё началось. На полях его юношеским почерком было выведено: «Эластичность магического канала превышена на 17%. Риск резонансного коллапса. Элиан говорит — риск оправдан».

Лира последовала за его взглядом.
— «Риск оправдан», — прочитала она вслух. Интонация была плоской. — Интересно, он так считал, когда рисковал мной?

Удар пришёлся точно в незащищённое место. Кай почувствовал, как сжимается горло.
— Лира…
— Не надо, отец. — Она махнула рукой, и этот жест был устало-взрослым, не по годам. — Я не для того упоминаю. Я… пытаюсь понять. Если я знаю, как это работает, возможно, я найду, как это разобрать.
Она снова закашлялась, прикрыв рот платком. Когда она убрала его, на грубом льду остались мельчайшие блестящие осколки, переливавшиеся, как крошечные алмазы. Магический шлак.

Кай переступил порог, подошёл к небольшой жаровне, где на углях томился глиняный горшок с отваром. Запах был горько-сладким: корень мандрагоры, листья сребролиста, кора плакучей ивы — всё, что могло хоть как-то замедлить кристаллизацию. Панацеей не было.
— Генри прислал гонца, — сказал он, помешивая отвар деревянной ложкой. — Говорит, ксантус уже не помогает.
— Я знаю, — ответила Лира просто. — Чувствую. Здесь, — она приложила ладонь к груди, чуть левее сердца, — как будто лёд нарастает. С каждым днём… тяжелее дышать. Глубже.

Он налил отвар в керамическую чашку и подал ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Её кожа была холодной, как мрамор.
— Я найду «Слёзы Феникса», — сказал он, и это прозвучало как клятва, вырванная из самого нутра.
Лира взяла чашку в обе руки, согревая их, и посмотрела на него поверх пара.
— Отец. «Слёзы Феникса» — это сказка. Миф для тех, кому нечего терять, кроме надежды. Ты лучший мастер Вязи в трёх королевствах. Ты должен понимать: чудес не бывает. Бывает только… не до конца изученная причинно-следственная связь.
Она сделала глоток, поморщилась от горечи, но допила до дна. Это был их ритуал: он приносил отвар, она его пила, не споря. Потому что спорить было не о чем.

— А что, если это не совсем миф? — пробормотал он больше для себя, глядя на танцующие тени на каменной стене. — Что, если это просто… очень сложный реагент? Утраченное знание?
— Тогда его кто-то утратил. И, возможно, не просто так. — Лира откинулась на подушки, закрыв глаза. Её дыхание было поверхностным, осторожным. — В той книге… в твоих записях… есть упоминания о веществах, меняющих саму природу магии в теле. Все они помечены как «нестабильные», «эфемерные» или «требующие жертвенного катализа». «Слёзы Феникса» всегда в последней категории.

Он знал. Он помнил каждую строчку. Жертвенный катализатор. Чаще всего — жизнь мага, проводившего синтез. Или того, для кого он предназначался.
— Я не позволю…
— Я знаю, — перебила она, не открывая глаз. Её губы тронула слабая, печальная улыбка. — Ты не позволишь. Поэтому ты будешь искать другой путь. Искать до последнего. Пока я… пока я ещё могу тебя слушать.

Тишина в комнате стала плотной, тягучей, наполненной всем несказанным, что годами копилось между ними: его виной, её обидой, их общей, тлеющей надеждой, которая с каждым днем становилась всё призрачнее.

— Отдохни, — наконец сказал Кай, и его голос дрогнул. — Я… я спущусь в мастерскую. Проверю кое-что.
Лира кивнула, не открывая глаз. Её лицо в свете лампы казалось хрупким, как у фарфоровой куклы.

Спускаясь обратно в мастерскую, Кай чувствовал, как тяжесть в груди превращается в холодную, целенаправленную ярость. Ярость на себя. На Элиана. На всю эту проклятую магию, которая давала силу, но требовала такой чудовищной платы.

Мастерская встретила его тишиной и порядком. Он прошёл мимо рабочих столов, отодвинул высокий стеллаж с реагентами. За ним, в каменной стене, была почти невидимая щель. Легкий нажим в определённом месте — и секция стены с глухим скрежетом отъехала в сторону, открывая потайную нишу.