Мастерская судьбы.

Глава 2.

Глава 2

Дорога

Дилижанс был скрипуч, потрёпан временем и дождями, и, судя по каплям засохшей грязи на подножке, совсем недавно выехал с рынка, а не из дома уважаемых родственников. От древесного лака остались лишь воспоминания, а железные обивки на колёсах издавали такой звук, будто они сердито обсуждали с булыжниками философские взгляды на тему «что хуже: быть стёртым временем или быть никем».

Я стояла у кареты с саквояжем в руке — скромным, потертым, почти беззащитным в своей лаконичности. В нём лежали несколько тщательно уложенных платьев, смена белья, простая парочка тетрадей, набор чернил в крохотной склянке и, разумеется, дневник матери, который мне сунула нянюшка на прощание. А ещё — мамина шкатулка: деревянная, с резьбой в виде виноградных лоз. Внутри: мотки нитей, пара игл, щепотка янтаря, немного грубого бисера, мелкие камешки — не ювелирного качества, но очень милые. Пахло сушёной лавандой и чем-то… настоящим. Теплом. Домом, которого уже не было.

Меня никто не провожал. Ни строгий дядюшка, ни его сухощёкая жена. Нянюшке было не велено покидать порог. Всё, что я увидела напоследок, — это плотная спина управляющего и сухой, равнодушный голос:

— Девицу к монастырской школе. Там, как я понял, второй курс. Бумаги — вот.

Бумаги были в конверте, перевязанном сизой лентой. Он сунул их в руку кучеру, а меня усадили на место, где сидели девицы без родни и связей. Судя по виду скамьи, предыдущая пассажирка либо увлекалась луком-пореем, либо у неё были очень ароматные привычки.

Карета дёрнулась и поехала, и, как только дом скрылся за изгибом дороги, я наконец позволила себе вздохнуть. Прямо с плеч, где незримо висела тяжесть чужого равнодушия, слетел невидимый хомут.

Ну здравствуй, свобода. Хоть и монастырская.

---

Дорога тянулась лениво, как сон в воскресное утро. За окном мелькали поля — золотые и пыльные, потом — рощи с тонкими стройными деревьями, будто выстроенными в почётный караул. Маленькие деревни с кривыми крышами, петухами, как будто сбежавшими с парижских гербов, да запахом копчёностей и тёплого хлеба.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Память подкинула кадры из жизни… прошлой. Камни в руках. Шум торцовочной пилы. Стеклянная крошка, впившаяся в ладонь. Искусство — в упорстве. Мои картины из камня, мозаики из проволоки, брошки из металла и янтаря, вышивка по коже. Люди всегда думали, что это "так, хобби". А для меня это был способ дышать.

Мир, в который я попала, был иной, но и знакомый. Камни здесь имели ту же форму, а люди — те же желания. Кто-то мечтал о платьях, кто-то — о любви, кто-то — о свободе. Я же просто хотела дожить спокойно, без чьих-то рук на горле и чужих планов в голове.

— Простите, здесь свободно?

Голос был высокий, чёткий, с лёгкой дрожью в последних слогах. Девушка с копной вьющихся волос втащила за собой саквояж, чернильницу в холщовом мешочке и пару свёртков. На вид — лет пятнадцать, но с глазами такого цвета, будто небо решило пожить в её зрачках.

— Конечно, — кивнула я. — Садись.

Она плюхнулась на сиденье с лёгким вздохом облегчения.

— Я опоздала. Меня чуть не оставили. Вас тоже в монастырскую школу?

— Угадала.

— Я Рената. Рената Влковá, — представилась она, горделиво вытягиваясь. — Отец говорит, у нас в роду были летописцы и хронисты. Я вот решила — стану журналисткой.

— Амбициозно.

— А вы?

Я чуть помедлила.

— Приехала доучиваться. Второй курс. А ты?

— Первый. Но я быстро учусь, — тут же добавила она, усмехнувшись. — Особенно если что-то интересное.

— А что тебе интересно?

— Всё! Истории. Люди. Тайны. Говорят, одна из учениц — внебрачная дочь архиепископа, и потому её держат в школе под присмотром. А одна девочка убежала с циркачом. Представляете? А ещё…

И она заговорила. Беспрерывно. Я слушала краем уха, кивала и кидала короткие реплики. В основном, наблюдала. Подмечала детали: как она поджимает губу, когда волнуется. Как хрустит пальцами на левой руке, но не на правой. Как следит за пейзажами с таким же восторгом, как ребёнок в музее мороженого.

Мне было… приятно. Как-то по-человечески. Я не чувствовала себя старухой в чужом теле. Не чувствовала одиночества. Пока что.

Когда дилижанс преодолел очередной холм, перед нами открылась Прага — древняя, величественная, как драгоценный камень, огранённый веками.

Башни. Мосты. Речные арки. Купола и черепица. Ветер, влекущий запах пекарен, книжных лавок, воска, духов и лошадей. Всё смешалось, завертелось и окутало меня, как шерстяной шарф из прошлого, где я однажды уже бывала. Или просто мечтала быть.

— О-о-о, — протянула Рената. — Вот бы пожить тут. Представляете, вы просыпаетесь, а за окном шпиль собора, кареты, и вон тот мужчина…

— Какой?

— Вон тот, в синем плаще. Видите?

— Вижу. Только он, кажется, замечает, что на него смотрят.

— Ничего. Я просто наблюдаю. Для вдохновения. Я ведь, как-никак, будущая журналистка.

Я закатила глаза и вздохнула.

— Вдохновение — это хорошо. Главное — не за ним бегать босиком.

Рената рассмеялась.

— А вы забавная. Такая… взрослая.

Да уж… если бы ты знала, насколько.

---

Дилижанс въехал в предместье. Дороги сузились, мостовая подрагивала, лошади нервничали. Мы миновали торговые ряды, заведение с подозрительно яркой вывеской, часовню и наконец свернули к мощёной дорожке, ведущей к старому особняку с резным фронтоном и высокими окнами. Рядом высился монастырь с серыми стенами и коваными воротами.

— Приехали! — крикнул кучер.

Это и была школа.

День встречи с монастырской школой оказался ясным и тёплым, словно сам воздух знал — в жизни Олеси начинается новый этап. Дилижанс покачивался на ухабах, а за окном мелькали живописные холмы, виноградники и аккуратные фермерские деревушки. Каменные домики с красными черепичными крышами, занавески с вышивкой на окнах, сушёные травы, развешенные на балконах… Всё дышало уютом, живым, настоящим. В груди у Олеси закралось странное чувство — будто она вернулась домой, а не едет в неизвестность.