Мать матерей

Пролог первый

Родной песчаный берег далеко позади, впереди — острая галька, а между ними — сотни часовых кругов по темной большой воде. Пятнадцатилетняя девочка прощается с морем. У нее нет ничего, даже имени, которое пришлось оставить дома. Имен будет много, как трудностей и испытаний. Она здесь, чтобы стать матерью матерей.

Шестнадцатилетняя девушка бежит через древний лес. Каждое дерево кажется колдовским. Оплетенная их корнями, словно кольчугой, земля порождает людей, которые подчиняют своей воле диких животных. Колдуны берегут землю и хранят ее тайны. Узнать тайны — это первое испытание.

К семнадцати годам чужестранка получше местных знает их языки. Восток говорит по-хаггедски, шипит и свистит, как лопающийся на огне жир. На западе изъясняются по-берстонски, продолговато и громко, будто дудят в рожок. Объединенные общей властью, общей победой над заморскими захватчиками, эти люди все-таки разные, и тяжело стать своей одновременно для тех и других. Она справляется — в этом ее испытание.

Потом ей восемнадцать лет, она уже взрослая женщина. В день, когда у нее рождаются долгожданные дочери, низкие тучи сгущаются над колдовской землей. Хаггедцы идут в лес, ищут мудрости среди корней и веток. Берстонцы прячутся в избах и каменных крепостях. Солнце скрывает в ножнах лезвия лучей, и небо изрыгает кроваво-красный ливень.

Ганима должна понять, почему земля хочет крови, должна обменять кровь на силу, спрятанную в корнях, должна вернуть себе имя и вернуться домой. Путь домой — это главное испытание.

Пролог первый

Долг платежом красен, так говорят. Красен, как рожа батрацкая, сказала бы Тынка.

Она ничего не сказала, потому что сейчас подошла чужая очередь говорить. Тынка журавлем нависла над краснолицым Яном, задолжавшим ей семь серебряных с позапрошлого года, над головами у них растопырилась крыша торгового ряда, построенного к осенней ярмарке, чтобы не мешал дождь, а над крышей — безоблачное берстонское небо. Оно всегда могло вдруг разразиться кровавым дождем и еще подкрасить рожу должника.

Вся эта немая сцена напоминала скоморошье действо, которое Тынка видела на предыдущей ярмарке. Там было про уличную городскую девку, своим талантом так окрылявшую мужчин, что они от нее упархивали, не расплатившись. Потом девка попала под красный дождь, пролившийся на Берстонь в 1150 году от Великой Засухи, и, как многие в тот день, услышала в голове голос Матушки Земли. С каждым этот голос поговорил о своем. Уличной девке Матушка Земля объяснила, как правильно производить расчет.

Тынка сделала все точь-в-точь по скоморошьей науке: загородила Яну обзор большой округлой грудью, а сама пробуравила взглядом сальный лоб.

«Вот твои деньги, красавица», — должен был сказать Ян.

Вместо этого он прошипел:

— Ты шла бы куда идешь, — с напускным таким выговором прошипел, как будто в густых лесах Хаггеды вел с белками и лисами умные беседы, а не отлавливал зверье для продажи шкур.

Тынка наклонилась еще ниже.

— А чем это пахнет, Янчик, у тебя изо рта?

У нее была откушена часть нижней губы, поэтому вкупе с жидким волосом и широкой костью Тынка весьма внушала. Что еще остается одинокой вдове? Внушать — да взыскивать старые долги.

На Янчика наконец подействовало. У него изо рта опять потянуло горечью дурманящего порошка — и горечью сожалений, преследующей тех, кого ловят за употреблением, — когда должник произнес:

— Ну, на, возьми и отстань.

Он вынул из-под прилавка пять серебряных монет с красивым профилем владыки. Этого достаточно, чтобы считать поход на ярмарку успешным, но недостаточно за Янов выпендреж. И вообще-то Тынка — Мартына из Таловец, доброго здоровья — была батрачка грамотная, отходившая пару лет в сельскую школу и шедшая теперича в ногу со временем.

— А вершок?

С некоторых пор даже среди соседей принято стало давать деньги только в рост, поэтому Тынка тоже напряглась и вычислила, что за прошедшее время пять монет успели превратиться в семь.

Она чуть не просчиталась: Ян от подобной наглости раскраснелся уже по-злобному. Тынка успела сбить зарождающийся в нем ропот мягким шепотком:

— А я тебе дам глотнуть кислого молока.

Она показала намотанную на кулак бечевку, конец которой болтался петлей на шее увешанного бурдючками козла. Петля дернулась, и все вернулось на круги своя: прополоскав рот самым верным средством от дурманной горечи, Ян принялся дальше раскладывать перед собой лисьи хвостики, довольная Тынка прихлопнула потяжелевший кошель, а козел продолжил презирать сгущающуюся ярмарочную толкотню.

Широко разлетались по осенней Берстони листья, птицы и слухи. Ярмарка была тем местом и временем, где и когда все это сплеталось в плотный узел, чтобы затем рассеяться по миру до следующего раза. Тынке из дому досюда рукой подать — пешком дойти, точнее говоря, — и она осень за осенью оказывалась в этой толпе. Толпа всякий раз менялась, но не изменяла себе: воняла, пихалась и громко гудела на сотню голосов.

— …торг не уместен!

— Тут, понимаешь, такая вещь…

— …а покажи-ка…

— Я бы попросил!..

Гомон чуть-чуть стихал, когда кто-нибудь вбрасывал: «Идут законники!» — и толпа теряла в густоте и росте, пропуская одетых в темное людей, имеющих право из этой толпы по своему усмотрению выдергивать. Тогда на короткое время становились слышны отрывистое блеяние, гневное кудахтанье и по-настоящему любопытные толки.