"Матильда"

Глава 20. Свобода

За две недели, что ребята прятались в хлеву у Вольфганга и в гостиничном сарае у Вари, они заметно изменились: лица стали менее бледными и истощенными, на щеках появился здоровый румянец, из фигур исчезла концлагерная угловатость и неестественная худоба. Они выспались, неплохо питались, и теперь не только у них, но даже у нас с Варей, появилась надежда, что беглецов все-таки не найдут.

Линия фронта подходила все ближе, мы слышали ее по звукам подступающей канонады и, как и перед оккупацией нашего поселка, наступил какой-то период ожидания и безвременья. Только если дома мы готовились к приходу войск с оцепенением и ужасом, то здесь – с растущей надеждой на освобождение. С каждым днем становилось все яснее: до прихода союзников в город остаются даже не недели – считанные дни. Их приближение ощущалось в побледневших лицах местных жителей, растущей агрессии в адрес пленных и затаенному страху в глазах нацистской администрации Хёкстера.

Оставалась еще одна проблема – мама. С момента побега я к ней ни разу не приходила, боясь вывести на ее след фашистов из концлагеря. Каждый день моя тревога росла, ведь хозяин мамы перед оккупацией города союзниками мог сделать что угодно и серьезно ей навредить в попытке выслужиться перед уходящей в небытие властью фюрера. Но прийти к ней и удостовериться, что у нее все в порядке, было небезопасно для нас обеих, но больше всего – для восемнадцати беглецов, прячущихся в стоге сена в хлеву Вольфганга и в углу сарая провинциальной гостиницы в центре города.

Теперь мои дни были намного спокойнее и легче: не надо было идти на работу в концлагерь, и у меня появилось больше времени, чтобы уделять его не только ребятам, но и четырем детям своих хозяев. Днем мы много читали, играли, а когда старшие уходили в свою комнату учить уроки, все мое внимание переключалось на маленькую Гретхен.

Сегодня был не очень теплый, но зато солнечный и сухой день, и мы с ней играли в мячик на лужайке перед домом. Я села на высохшую траву, чтобы быть на уровне ее пытливого личика. Она бросала в мою сторону мяч, я ловила его, падала навзничь, будто сраженная ее метким ударом, а девочка заливисто смеялась. Играя с маленькой Гретхен, я забывала все на свете, и иногда мне казалось, будто война осталась где-то совсем далеко от нас.

Гретхен весело хохотала, и я заметила, как на звук ее детского голоса из двери сарая выглянули девять беглецов. Они следили завороженными взглядами за нашей игрой, веселым смехом маленькой девочки и непринужденно улыбались. На меня волной накатило чувство страха, но попросить ребят вернуться в безопасное место я просто не могла: мне как никому было известно, какие обстоятельства вынудили их забыть обо всех угрозах. В этой детской игре было столько мирного, родного, домашнего, чего они были лишены столько лет, находясь в нечеловеческих условиях концлагеря.

Дни летели, закручивая заботами и затверженным распорядком. Для начинающейся зимы это воскресное утро было по-настоящему солнечным и теплым, давая еще немного времени насладиться бесснежными полями и замирающей до весны природой. Я убирала в хлеву за скотиной, как вдруг услышала тихие шаркающие шаги. За моей спиной кто-то стоял и пристально на меня смотрел. Пауза затягивалась, человек молчал, и я почувствовала, как по моей спине пробежал неприятный холодок. Кто бы это ни был, он пришел ко мне и теперь готовился начать неприятный разговор.

– Ось, отже, як! Я тут божеволію, думаючи, шо з нею, а вона тут спокійно працює і зовсім до мене не приходить,[1] – услышала я возмущенный голос

– Мама, – вскрикнула я от неожиданности. Конечно, это была она.

– Шо мама? – удивилась она бурной реакции на свое появление.

– Мама, я не могла к тебе прийти, – оправдывалась я. – Ради твоей же безопасности.

– Це ще що таке? Пам'ятаєш, ти обіцяла: що б не сталося, бути зі мною поряд,[2] – мама испытующе посмотрела на меня.

– Помню, но мне пришлось. Тут такие обстоятельства, что нам лучше пока быть на расстоянии, – невесело отозвалась я.

– Та шо трапилося?[3] – уже не с возмущением, а с беспокойством спросила она.

– Мама, мы с Варей организовали побег заключенных из концлагеря, – призналась я.

Мама смотрела на меня настолько буднично, будто мы с ней обсуждаем объем молока после утренней дойки.

– І, звичайно, серед цих втікачів є той кароокий хлопець з ластовинням?[4] – обескуражила вопросом мама.

Я готова была сквозь землю провалиться. Ответом ей стали сдавленные смешки, раздавшиеся в углу сарая.

– Да, тише вы, – урезонил Виктор хохочущих товарищей.

– А так воно шо. Вони тут ховаються, а тобі важливіше бути поруч із ним, ніж із власною матір'ю[5]? – недовольно заявила мама.

Смешки продолжились с новой силой. Я почувствовала, как багровею от возмущения.

– Мама, ты о чем вообще? – теперь уже и я злилась не на шутку.

– Те, що ти мені не довіряєш. Невже ти могла подумати, шо я можу видати їх?[6]– обиделась она.

– Ну, что ты говоришь! Я не тебе не доверяю, а хозяину твоему – отъявленному нацисту. Если он прознает, куда ты ходишь и с кем видишься, то, выслуживаясь перед фашистами, обязательно всех выдаст: и меня, и тебя, и ребят заодно, – вести разговор тихо у меня уже не получалось.

– Гаразд, не хвилюйся, не довго йому залишилося, наші зовсім близько,[7] – мама резко перешла на миролюбивый тон.