Мазь Истины, часть 4: Олхой-хоргой и другие аргументы

Мазь Истины, часть 4: Олхой-хоргой и другие аргументы

Ставрос брёл по улице Жюль-Валье в половине четвёртого утра с самокруткой в опущенной руке и видом человека, который не потерял смысл жизни — просто давно перестал его искать в такое время суток. Дым шёл горизонтально. Ноябрь.

Жером узнал его ещё с перекрёстка. Одиннадцать лет. Ставрос не изменился в том смысле, в каком не меняются старые диваны — форма та же, просто продавлено в других местах. Те же усы, та же сумка через плечо, та же походка человека, у которого в голове одновременно идут два кроссворда и один внутренний монолог на тему мироздания.

— Садись, — сказал Жером, притормозив.

Ставрос выбросил самокрутку с видом человека, расстающегося с последним аргументом, и сел сзади. Сообщил, что живёт теперь на две улицы дальше. Салон — там же, на углу, только вывеску поменял: раньше было «Стиль», теперь «Ставрос и Ко», хотя никакого «Ко» отродясь не было. Это объясняло направление, но не объясняло четыре утра.

Тронулись. Локоть лёг на подлокотник с той бытовой естественностью, с которой люди делают вещи, меняющие их жизнь, — не замечая. Из сумки тихо выглядывал сборник кроссвордов с загнутым уголком на странице сорок семь.

Слой был утренний, остаточный. Жером ничего не сказал.

Минуты три они молчали. Город за окном притворялся пустым и почти убедительно.

Потом Ставрос сказал задумчиво, глядя в окно на фонари:

— Слушай. Я вот что не понимаю в этой вашей буддийской конспирологии.

Жером уточнять про «вашу» не стал.

— Почему она никогда не работает с Европой? Азия — пожалуйста. Монголия, Тибет, Центральная Азия. Ленин там, Чингисхан. А Европа как будто стеклянная — всё скользит. Как будто не берётся.

— Может, не пробовали толком, — сказал Жером.

— Пробовали, — отмахнулся Ставрос с уверенностью человека, который не может это знать, но произносит убеждённо. — Я пока клиентов стригу, много думаю. Голова чужая под руками — это располагает к философии. Так вот: Европа устроена как Лернейская гидра, только скучная. Отрубаешь одну голову — парламент, суды, прессу, гражданское общество — вырастают две новых, и каждая немедленно созывает комиссию по расследованию. Двести лет все герои пробовали всё что можно, а гидра только крепчала, потому что на каждый удар у неё уже был заготовлен меморандум. Антитела, понимаешь? На пропаганду — есть. На подкуп — есть. На манипуляцию кадрами — особенно есть. Это Геракл мог голову срубить и прижечь. А сейчас Геракл открыл бы консалтинговую фирму и тоже ничего бы не добился.

Жером не возражал. Это было похоже на правду в той мере, в которой упрощения бывают похожи на правду.

— Значит, — продолжил Ставрос с видом человека, который угадывает слово в кроссворде по одной букве, — если лаосцы хотят что-то сделать с Европой всерьёз, им нужен инструмент, которым не пользовались так давно, что иммунная память его не захватывает. Что-то старое по-настоящему. Доисторически старое. До антител.

Он сделал паузу. Полез в сумку, не нашёл что искал, оставил в покое. За окном проплыл ночной магазин с одиноким кассиром внутри. Кассир смотрел в телефон с видом Сизифа в час между двумя камнями.

— Например, — сказал Ставрос, — под землёй что-нибудь.

Жером посмотрел в зеркало.

— Под землёй.

— Ну да. Смотри — это же элементарно, я пока Костаса стриг, весь этот вопрос додумал, он у меня долго сидит, лысеет медленно. Когда Гефест ворочается в своей кузнице под землёй — а кузница его там, где плиты земные трутся друг о друга, как два бога, не поделивших Олимп, — наверх идут инфразвук и электромагнитные аномалии. Инфразвук — это звук такой низкой частоты, что ухо не слышит, зато тело чувствует. Как перед грозой, только без грозы. И вот занятное совпадение — все древние сакральные места: Дельфы, Ченнай, тибетские монастыри — стоят прямо на таких разломах. Жрецы говорили «здесь говорят боги». Боги, может, и говорили. Но голос им давал Гефест снизу, а жрецы брали за вход.

— То есть оракул в Дельфах — это инфразвук.

— Оракул в Дельфах — это женщина над трещиной в скале, через которую шли геологические газы, — сказал Ставрос с удовольствием. — Аполлон, конечно, прекрасен и сребролукий, слов нет. Но Пифия сидела над дырой в земле, из которой шёл дурман — примерно как у меня в подсобке по пятницам, — и говорила то, что говорят люди в таком состоянии: правду, завёрнутую в туман такой плотности, что любой исход войны можно было засчитать как предсказанный. Раскопали это в девяностых — геолог с классическим филологом. Союз неожиданный, но продуктивный. Тело чувствует эти точки. Голова потом оборачивает это в нарратив про богов, потому что мозг — плохой Эдип: загадку сфинкса решает, а себя не знает.

Это было изложено с таким напором, что Жером почти не заметил, насколько далеко они уехали от начала разговора.

— Значит, лаосцы знают про такие точки, — сказал он.

— Могут знать, — поправил Ставрос. — Традиция несколько тысяч лет, много наблюдений, никаких смартфонов — всё время смотрели под ноги, как Антей, который знал, откуда берёт силу. Антей, между прочим, был непобедим, пока стоял на земле. Геракл его поднял и задушил в воздухе. Вот тебе и весь секрет европейской политики — оторвать от почвы и подержать. И вот тут начинается интересное. Потому что если знаешь, где эти точки в Европе — а они есть, Рейнский грабен, Апеннинский разлом, ещё несколько мест — то у тебя есть что-то, чего у брюссельских аналитиков нет совсем. Не агентурная сеть. Не деньги. Нить Ариадны в лабиринте, который все остальные даже лабиринтом не считают. Это не то что продать сложно — это то, что купить невозможно, потому что покупатель не понимает, что это такое.

Жером думал об Амине. О третьей колонке с кружком. О том, как она произнесла слово «хосты» — спокойно, как произносят слово, за которым стоит большая работа.

— Но монетизировать можно, — добавил Ставрос. — Косвенно. Ты не продаёшь знание — ты становишься консультантом. Между теми, кто знает про точки, и теми, кто в этих точках строит. Дата-центры. Туннели. Крупная инфраструктура.