Мажор для директора

Глава 1

Первого сентября я ненавижу больше, чем налоговые проверки и пластических хирургов, которые обещают «вечную молодость за один укол».

Потому что первого сентября моя элитная частная школа-пансион «Империя» превращается в филиал ада на земле. Тридцать семь мажоров в наглаженных пиджачках, двадцать три мажорки с одинаковыми ридикюлями Birkin (у одной, сука, даже лимонный — кто вообще такое носит?), родители с чувством собственной важности, от которого у меня сводит скулы, и вечная тоска по тому времени, когда я сама ходила на линейку с гитарой, а не с планшетом с расписанием.

Сейчас без четверти девять. Линейка через пятнадцать минут. А я стою в холле главного корпуса, поправляю воротник белоснежной блузки, одергиваю строгую юбку-карандаш (под которой, кстати, до сих пор тату дракона — сделала в восемнадцать, дура, и ни разу не пожалела), и пытаюсь вспомнить, зачем я вообще ввязалась в эту школу двадцать лет назад.

Ах да. Муж умер, оставил долги, а я была без копейки и с двумя дипломами — педагогическим и музыкальным. Пришлось выживать. Сначала училкой английского, потом завучем, потом, через пять лет, когда старый директор сдал пост, я его выкупила за копейки — никто не хотел брать школу-банкрот. Вытащила. Сделала лучшей в городе. И теперь каждый сентябрь слушаю, как очередной папаша-нефтяник требует «индивидуального подхода» за те деньги, которых школе хватит на новый спортзал.

— Алиса Борисовна! — ко мне подлетает секретарша Леночка, вся в розовом и с паникой в глазах. — Там такое… Там…

— Выдыхай, — говорю спокойно. — Родитель с ружьём? Ученик принёс в портфеле спиртное? Или опять кто-то из старшеклассников устроил стрим из учительской?

— Хуже. — Леночка нервно поправляет очки. — К нам прислали нового воспитателя-стажёра. От городского департамента образования. По квоте для… — она шепчет, как будто боится, что стены услышат, — трудных подростков.

Я замираю.

— Какого ещё воспитателя? У нас штат укомплектован.

— Там… там такая история. Его мама — большая шишка в департаменте. Сынка отчислили из университета за драку, она его к нам — «перевоспитываться на год». Он будет жить в пансионе, помогать воспитателям, вести кружки… Мы не можем отказать, Алиса Борисовна. Это приказ сверху. — Леночка протягивает папку. — Вот его личное дело.

Я открываю.

Фотография. Чёрно-белая, казённая, но даже через это видно — парень не простой. Татуировка на шее, кусочек вылезает из-под ворота. Взгляд исподлобья — не испуганный, не наглый, а такой… усталый, что ли. Словно ему двадцать лет, а он уже раз сто посылал всех на хер.

«Денис Сергеевич Королёв. 19 лет. Отчислен из МГУ (факультет психологии) за нанесение телесных повреждений преподавателю».

Я присвистываю.

— Преподавателю? Это он декана отлупил?

— Завкафедрой, — уточняет Леночка. — Говорят, тот приставал к студенткам. Денис его… ну… в коридоре. При свидетелях. Декан написал заявление, но мама Дениса всё уладила. Но из университета парня всё равно выперли.

Я закрываю папку.

— Ладно. Где он сейчас?

— Ждёт в вашем кабинете. С вещами.

— Отлично. Линейку проведешь без меня. Скажешь, у директора срочное совещание с департаментом. — Я поправляю причёску (строгий пучок, ни волоска наружу) и направляюсь к лестнице. — Я сейчас этому «трудному подростку» устрою такое воспитание, что он сам запросится обратно в МГУ.

Леночка что-то пискнула вслед, но я уже не слушаю.

Иду по коридору. Каблуки цокают по мраморному полу. Вдоль стен — портреты медалистов, кубки, грамоты. Моя школа. Моя империя. И какой-то малолетний петушок с татухой на шее не испортит мне первый день.

Дверь в кабинет открываю с ноги.

— Приветствую, Королёв. — Я прохожу к своему креслу, не глядя на него. Сажусь, закидываю ногу на ногу. — Значит, ты теперь мой новый воспитатель.

Молчание.

Поднимаю глаза.

Он стоит у окна, прислонившись плечом к косяку. На нём чёрная худи с капюшоном, джинсы с дырками на коленях, кеды «Converse» такие грязные, будто он в них по болоту ходил. Рюкзак — старый, армейский. А на голове — чёлка, падающая на один глаз, и седой виск. Настоящий седой. У девятнадцатилетнего.

И он улыбается.

Не так, как улыбаются прилежные стажёры — робко и заискивающе. А так, как улыбаются коты, которые уже поняли, что сметана будет их, и хозяин только делает вид, что ругается.

— Здрасьте, Алиса Борисовна, — говорит он низким, спокойным голосом. — А вы так ругаетесь, как будто я вам лично должен. Я ведь просто по распределению.

— Распределение у тебя, Королёв, в заднице, — отвечаю я. — Ты здесь, потому что твоя мамаша надавила на нужные педали. А я не люблю, когда в мою школу приходят по блату. У нас все — от уборщицы до завуча — прошли собеседование и испытательный срок. Ты — первый, кто влез без очереди.

Он спокойно кивает.

— Справедливо. Не спорю. Мама — она такая. Думает, что деньгами и связями всё решит. Но я, кстати, тоже не в восторге. У меня были планы на этот год.

— Какие? — не удерживаюсь я. — Снова кому-нибудь набить морду?

Он не обижается. Просто смотрит на меня.

— Я хотел работать с трудными подростками. В реабилитационном центре. Но мама решила, что для начала мне нужно «окунуться в нормальную среду». — Он делает кавычки пальцами. — Не знаю, насколько ваша школа-то нормальная. У вас тут, говорят, сын депутата в прошлом году учительницу по французскому чуть не довёл до инфаркта.

Я прищуриваюсь.

— Ты осведомлён.

— Читал отзывы в интернете. — Он пожимает плечами. — У вас, Алиса Борисовна, рейтинг высокий, но педагоги жалуются на выгорание. Родители — на то, что вы слишком строги к их «золотым детям». А ученики… ну, ученики пишут, что вы страшная, как атомная война, но справедливая.

Я невольно усмехаюсь.

— Ладно, Королёв. Пока ты не сказал ничего, за что можно выгнать. Но это пока. Слушай сюда.

Я встаю, обхожу стол и сажусь на край, скрещивая руки на груди. Так, чтобы он видел — я выше. Даже без каблуков.