Мажор. Сыграй мою невесту

Глава 1

— Вера, ну куда ты вскочила? Ешь давай, горячие же. С пылу с жару.

Бабушкин голос звучит обиженно. Она стоит у плиты в своем стареньком фланелевом халате, который видел, наверное, еще Брежнева, и ловко поддевает лопаткой ажурный блинчик.

В кухне пахнет жареным маслом и ванилью. Запах детства. Запах безопасности. Только вот безопасности в моей жизни нет уже четыре года.

— Ба, я опаздываю, — я на ходу запихиваю в сумку тубус с чертежами.

— Без завтрака не выпущу, — бабушка ставит передо мной тарелку. Края у блинов подгорелые, как я люблю. — На тебя смотреть страшно. Одни глаза да скулы. В чем только душа держится?

Я вздыхаю, падаю на табуретку и цепляю блин вилкой. Спорить бесполезно. Зоя Ивановна — кремень. Именно этот кремень вытащил меня из черной депрессии, когда мне было пятнадцать.

Четыре года назад звонок с незнакомого номера разделил жизнь на «до» и «после». «Ваши родители погибли мгновенно. Фура выехала на встречную...». Дальше — туман. Похороны, опека, тетки из соцзащиты, которые хотели сдать меня в интернат, потому что у бабушки пенсия — курам на смех, а возраст — «группа риска».

Но бабушка отбила. Выгрызла меня у государства. И теперь я здесь. Мне девятнадцать, я на третьем курсе архитектурного, и я чертовски хочу спать.

— Вкусно? — она улыбается, и вокруг глаз собирается веер добрых морщинок.

— Очень, Ба. Ты у меня волшебница.

Она тянется, чтобы поправить мне выбившуюся прядь, и вдруг замирает. Улыбка сползает с лица, сменяясь гримасой боли. Рука, которая только что держала лопатку, судорожно хватается за грудь, комкая ткань халата.

— Ба?! — я подрываюсь так резко, что табуретка с грохотом падает на пол. — Бабушка!

Подхватываю её под локоть, чувствуя, какая она хрупкая. Легкая, как птичка. Слишком легкая.

— Ничего... ничего, Верочка... — шепчет она, бледнея на глазах. Губы синеют. — Сейчас... отпустит.

Я тащу её к диванчику, усаживаю, трясущимися руками шарю по полке в поисках таблеток.

— Где они? Где таблетки?

— Там... в аптечке...

Я нахожу пузырек, вытряхиваю таблетку ей под язык. Сажусь рядом на корточки, сжимаю её холодную ладонь и считаю секунды. Раз. Два. Три.

Стеноз клапана. Сердце работает на износ. Врачи в нашей поликлинике только разводят руками: «Возраст, голубушка, что вы хотите?». В областной сказали прямо: нужна операция. Замена клапана. Но квоту ждать года два, и бабушка её просто не дождется. А платно — это огромные деньги для нас.

— Ну вот, — выдыхает она через минуту, краска чуть-чуть возвращается на щеки. — Отпустило. Ты не пугайся так, внуча. Подумаешь, кольнуло. Погода меняется.

Я утыкаюсь лбом ей в колени, чтобы она не видела моих злых слез. Какая к черту погода?

— Я сегодня задержусь, — говорю глухо, не поднимая головы.

— Опять в свою типографию? — в её голосе слышится укор. — Вера, тебе учиться надо, ты же архитектор, а не печатный станок.

— Там платят, Ба. И мне не сложно.

Сложно. После пар я бегу в копицентр «Формат» возле универа и до ночи стою у плоттеров, дыша краской и озоном. Распечатываю курсачи ленивым идиотам, которые даже не знают, как настроить масштаб в Автокаде. Иногда правлю им чертежи за доплату. Глаза к вечеру вытекают, спина ноет, но это дает нам возможность покупать бабушке хорошие лекарства. Не те, что выписывают бесплатно, а те, что реально помогают.

— Я выиграю этот грант, Ба, — шепчу я, поднимаясь и целуя её в макушку. — Вот увидишь. Конкурс молодых архитекторов. Главный приз — полмиллиона.

— Дались тебе эти деньги... — ворчит она, но я вижу, что ей приятно. Она гордится.

Я доедаю остывший блин, запиваю холодным чаем и вылетаю в подъезд.

На улице серый ноябрь. Ветер швыряет в лицо мокрую крупу — то ли снег, то ли дождь. Я плотнее кутаюсь в пальто, которое уже два сезона как вышло из моды (да и черт с ней), и быстрым шагом иду к остановке.

Грант. Это мое единственное спасение. Я готовила проект полгода. «Реновация промышленных зон в социальное пространство». Звучит скучно, но выглядит — бомба. Я вложила в эти чертежи всю свою злость на серую реальность, всю мечту о том, как должно быть красиво.

Автобус подъезжает, набитый битком, как консервная банка килькой. Я втискиваюсь внутрь, прижимая к себе драгоценный тубус. Вокруг толкаются, кто-то наступает мне на ногу, пахнет мокрой шерстью и перегаром.

Обычное утро. Обычная жизнь девочки-невидимки, у которой нет права на ошибку.