Мажоры и Золушка

Глава 11

Ярость, бурлившая во мне, словно шторм в океане, внезапно наткнулась на хрупкий лед. Увидев на экране телефона эту картину – Аня, такая спокойная и даже счастливая рядом с Тихоновым – что-то оборвалось внутри. Нелепая, упрямая надежда, что она когда-нибудь увидит во мне не просто Воронцова, а кого-то еще, разбилась вдребезги. Обида жгла, как кислота, застилая глаза пеленой гнева.
Я настиг ее быстро, словно загнанную птицу. Слова срывались с губ грубые, полные горечи и разочарования. Я хотел выплеснуть на нее всю ту боль, которую чувствовал, увидеть в ее глазах хоть каплю раскаяния за то, что отвергла меня. Я схватил ее, притянул к себе, инстинктивно пытаясь поцеловать, словно этим действием мог вернуть все на свои места. Но ее отстраненность, ее испуг обожгли меня еще сильнее.
"Ты будешь моей!" – прорычал я, чувствуя, как срывается голос. Это был отчаянный крик, попытка заглушить собственную боль.
Но потом… потом я увидел ее слезы. Крупные, беззвучные капли катились по ее щекам, отражая в себе весь ее ужас. В этот момент словно пелена спала с моих глаз. Эта маленькая, дрожащая фигурка в моих руках вдруг перестала быть объектом моей злости. Она была просто испугана. До смерти испугана мной.
Вид ее слез внезапно отрезвил меня, словно ледяной водой окатили. Вся моя ярость куда-то схлынула, оставив лишь горький привкус стыда и вины. Что я наделал? До чего я ее довел? Та странная, робкая симпатия, которая когда-то во мне зародилась, болезненно отозвалась в сердце. Неужели я хотел причинить ей такую боль?
Я медленно разжал руки, чувствуя, как она тут же отшатнулась от меня, словно от огня. Она стояла, опустив голову, ее плечи вздрагивали от рыданий. Я смотрел на нее и впервые видел не холодную, неприступную Аню, а сломленного, испуганного ребенка.
"Прости…" – прохрипел я, слова вырвались помимо воли, полные раскаяния. – "Прости меня, Аня. Я… я не хотел…"
Я замолчал, не зная, что еще сказать. Слова казались бессмысленными после всего, что произошло. Но я смотрел на ее дрожащие плечи и вдруг почувствовал какое-то новое, незнакомое чувство – желание защитить ее. Защитить от всего, в том числе и от самого себя.
Сделав глубокий вдох, я произнес, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже и искреннее: "Аня, послушай меня. Я… я больше никогда тебя не обижу. Никогда. И я… я никому другому не позволю причинить тебе боль. Обещаю."
Я видел, как она медленно подняла голову, ее глаза были полны слез и недоверия. Я понимал, что мои слова сейчас ничего не значат. Но я говорил искренне, всем сердцем желая загладить свою вину.
Я отступил на шаг, давая ей пространство. "Иди," – тихо сказал я. – "Иди домой."
Она нерешительно посмотрела на меня, все еще дрожа. Затем, словно очнувшись, быстро развернулась и побежала прочь, скрываясь за углом дома.
Я остался стоять один посреди улицы, чувствуя себя опустошенным и разбитым. Но вместе с болью и стыдом во мне зародилось странное, новое чувство – решимость. Я должен сдержать свое обещание. Я должен измениться. Ради нее. И ради самого себя. Тихонов? Он больше не будет для меня врагом. Моя вражда теперь направлена на того, кто посмеет причинить боль этой маленькой, сильной девочке. И первым в этом списке был я сам.