Мажоры. Отношения без обязательств

Глава 1

Алина

6 лет назад.

Лето. Дача Крыловых.

Ну, если уж совсем честно — это не «дача». Это особняк, спрятанный за коваными воротами, с бассейном, где можно плавать наперегонки с мечтами, конюшней, огромным садом, и гостевым домиком, где спокойно устроится целая делегация ООН. Сегодня здесь юбилей: Виктор Андреевич Крылов отмечает пятьдесят.

Во дворе — белые шатры, будто облака сошли на землю специально для этого случая. Столы накрыты льняными скатертями, хрусталь мерцает, как будто тоже празднует, а официанты в чёрном перемещаются бесшумно, как тени богатства. Всё безупречно. Элегантно. Дорого. И, конечно, невыносимо скучно.

Мы с родителями только приехали.
Мама — в платье Elie Saab из последней коллекции, свежем, как утренняя роса. Папа — в светлых брюках и рубашке без единой складки. Он шепчет мне на ухо, будто передаёт секретный код:
— «Алиночка, пообщайся с Вовой. Вы же в один вуз поступили!»

Как будто мы в один класс попали, ей-богу. Я этого Вову, может, и не встречу в универе ни разу. По крайней мере, всем сердцем надеюсь на это. Потому что он — ещё тот задрот. Робот. Настоящий. С Wi-Fi и режимом энергосбережения. Только без чувства юмора.

Наверное, мечтает не о пляже или путешествии, а о том, как оптимизировать график сна для максимальной когнитивной эффективности.

Я, конечно, тоже много занималась. Но я хотя бы умею выключать мозг. Знаю, что такое «просто поваляться на диване и посмотреть глупый сериал».

Мне восемнадцать.
Выпускной — позади. Золотая медаль — в кармане. Не потому что мне нравилось учиться, а потому что я хотела доказать себе: «Ты справишься. Ты выживешь. Ты не сломаешься».
Впереди — сентябрь, университет. Новая жизнь, где, может, я наконец начну просто жить.

А пока — я заложница этикета. И Вовы.

Вова — старший сын Крыловых — за ужином спокойно заявил:
— «Я составил оптимальную матрицу распределения учебной нагрузки на первые два семестра. С учётом биоритмов, времени на сон и даже на социальные контакты.»

Социальные контакты. Как будто общение — это пункт в Excel-таблице, а не то, что происходит, когда ты смеёшься до икоты над глупой шуткой.

Я кивнула. Улыбнулась. Внутри — мысленно запустила таймер:
«Ещё 25 минут. Не сорваться. Не сказать: “Ты вообще когда-нибудь делал что-то просто потому, что тебе этого хочется? Заткнись и наслаждайся жизнью!”»

Стас — младший, четырнадцати лет, — вообще не появился.
— «Он наверху, с одноклассником. У них там какой-то совместный проект по биологии, но вероятнее они рубятся в приставку», — сообщил его отец, поправляя галстук с таким видом, будто сам бы с радостью заменил биологию на Call of Duty.

Конечно. Потому что в четырнадцать нормально — стрелять в зомби, а не слушать, как взрослые обсуждают, «стоит ли отправлять детей в частные школы при текущей геополитической нестабильности».

Правда, я не имею права жаловаться.
Моя жизнь последние десять лет напоминала спецоперацию под кодовым названием «Идеальная дочь».

С семи лет — репетиторы. Сначала по математике и русскому, потом литературе, потом химии, физике, истории… К десятому классу их было столько, что я сама в шоке: пять дней в неделю — после школы, выходные — подготовка к олимпиадам, летние каникулы — языковые лагеря.

С пятого класса каждое лето языковые курсы— Нью-Йорк, Барселона. К четырнадцати я уже свободно торговалась на рынке в Готическом квартале и объясняла таксисту в Бруклине, что мне нужна не «ближайшая станция», а «та, где меньше туристов».

Выпускные экзамены — идеально. Вступительные — на бюджет в лучший вуз города.
И да, я гордилась этим. Но иногда мне хотелось просто… ничего не делать. Просто лежать на траве и смотреть, как плывут облака. Без цели. Без плана. Без «полезного времяпрепровождения».

Ещё были танцы. «Для осанки, пластики и грации», как говорила мама. Пока не уговорила заменить их на верховую езду. Кони, по крайней мере, не требовали «улыбаться сквозь боль». Они стали моей отдушиной.

Родители хотели дать мне всё лучшее. Иногда явно перегибали. Это явно проблема их поколения: у них не было ничего — и теперь они пытаются это компенсировать по максимуму.

Папа — успешный. Мама — красивая.
Она влюбилась в отца с первого взгляда, но заставила его побегать и понервничать. Сдалась только когда убедилась, что он искренен.
— «У него была сильная первая любовь, — рассказывала она мне. — Я долго сомневалась в нём. Но он был очень настойчив и убедителен».

И ещё она всегда повторяла:
— «Если мужчина получает всё слишком легко, он не ценит. Поэтому нужно быть немного хитрее».

И вот — я результат его «искренности» и её «хитрости».
Идеальная. Успешная. И уставшая.


После ужина я заявила, что «немного прогуляюсь», и сбежала так, будто за мной гнался мой бывший учитель танцев с метрономом.

Сначала — по саду. Липовый аромат, светлячки, далёкий смех гостей.
Потом — в дом. И вот он — звук, ради которого я сюда пришла: настоящий смех. Не тот вежливый, которым обмениваются внизу, а именно — хохот до слёз, с перекатами и криками:
— «Макс, да ты читер, мля!»

Дверь в комнату Стаса приоткрыта. Заглядываю.

На полу — два парня, перед огромным телевизором. PlayStation мигает, а на экране кто-то в костюме банана убегает от гранаты.

Стас — в футболке «I survived math exam», волосы торчком, глаза горят.
А второй… Его я не знаю.

Выглядит как будто старше Стаса — настолько, что на секунду мелькает мысль: «Неужели они в разных классах?» Но нет, его отец чётко сказал — одноклассник. Значит, ему тоже четырнадцать.

Четырнадцать!
Масивнее — не просто «выше ростом», а именно сложенный: плечи широкие, спина прямая, без подростковой угловатости.

Светлые волосы чуть растрёпаны, мягко вьются — будто только что выскочил из душа и даже не подумал о том, как он «выглядит». Или, может, просто не видит в этом смысла. В мире, где каждый жест должен быть продуман до миллиметра, это выглядит почти как бунт.

Глаза — голубые, ясные, как небо в июле.

Улыбка — не показная. Ни грамма пафоса. Просто искренняя, с лёгкой ямочкой на щеке.

На нём — белая футболка Supreme (или очень убедительная копия — в нашем кругу даже дети носят бренды как бронежелеты), джинсовые шорты и… босиком.

Симпатичный.
Не в смысле «вау, сердце ёкнуло», а в смысле «приятно смотреть».

И тут, конечно, в голове всплывает мысль:
Через пару лет девчонки за него драться будут. Если не дерутся уже.

— Ребят, можно к вам? — говорю из двери. — Я только с банкета. Мне нужна терапия.

— Алина! — Стас оборачивается, лицо светится. — Заходи! Это Макс, мой одноклассник.

— Привет, Макс.
— Привет, — он кивает, уголки губ дёргаются в улыбке.

— Хочешь поиграть? — предлагает Стас. — Я уступлю тебе свой лут.

— Да я в Fortnite как в квантовой физике — чёт слышала, но не понимаю. Можно просто посидеть?

— Конечно! — говорит Макс. — У нас тут пицца и кола. Хочешь?

— Давай! — вздыхаю. — Внизу даже воду пить страшно — вдруг это не та минералка, что «подчёркивает вкус утиной грудки».

Они оба ржут — искренне, без фильтров, как в TikTok до того, как там начали продавать души.

— О, — говорит Макс, протягивая мне стакан. — Кажись, наш человек.

— Тоже достало всё это? — устраиваюсь на ковре. — Ты же в лицее со Стасом? Значит, вас там муштруют по полной: английский каждый день, допы по шахматам, этикет, танцы… Что ещё? Каллиграфия?

— Бассейн, — бурчит Макс. — Но он мне как раз нравится. Хотя инструктор всё время орёт: «Плывите, как будто от этого зависит ваша жизнь!»

— Боже, — закатываю глаза. — Это как моя репетитор по литературе: «Алина, ты не просто должна читать Достоевского — ты его проживай!» Я ей: «Людмила Фёдоровна, я вчера так плакала над сериалом, разве это не проживание?»

Макс смеётся — не вежливо, а по-настоящему, и в этот момент я ловлю себя на мысли:
«Вот они. Ребята с живыми эмоциями. Настоящие».

Пока Стас жалуется, как ему «впарили» проект по биологии, Макс встаёт, идёт к столу и приносит мне тарелку с пиццей.
— Только уже остыла, — предупреждает.
— Мне и так пойдёт.

Он снова кивает.

Я сижу, жую — медленно, почти машинально. На самом деле я слушаю.
Стас наклонился вперёд. Глаза горят от искреннего восхищения.

— А Макс у нас настоящий гений, — говорит он, и в голосе нет ни тени зависти, только чистая, почти мальчишеская благодарность. — Феноменальная память. Всё держит в голове: формулы, даты, правила, теоремы, да вообще всё... А ещё умеет объяснять так, что даже у меня в башке проясняется.

Он делает паузу, откусывает кусок пиццы, будто давая мне переварить сказанное. Я киваю.

— Без него я бы лицей не потянул, — добавляет Стас тише, почти шепотом. — Просто вылетел бы через месяц. А он... он просто помогает мне. Не только мне, многим ребятам.

Я замираю.

Потому что таких людей в нашем кругу мало. Тех, кто может быть умным — и при этом не чувствовать себя выше других. Кто даёт, не требуя ничего взамен.

Макс выигрывает, но тут же говорит:
— Давай реванш.
— Ты просто жалеешь меня! — возмущается Стас.
— Нет, — спокойно отвечает Макс. — Просто хочу, чтобы ты потом не плакал в сторис.

Они — настоящие. Без масок. Без «приличного поведения».
Не как Вова, который, кажется, даже чихает по расписанию.

Через несколько часов в коридоре — голос мамы:
— Алин! Пора домой!

— Уже иду! — кричу, вставая.
— Удачи в универе, — машет Стас.

— Алина, приятно было познакомиться, — говорит Макс. Он встаёт, чуть неловко поправляет футболку, будто не зная, куда деть руки. На мгновение мешкается — то ли хочет проводить, то ли обнять на прощание, но в последний момент сжимает губы, опускает взгляд и просто улыбается. Такой милый. Не пафосный, не напыщенный — настоящий.

Чувствую, как в груди что-то тёплое и лёгкое шевелится.

— И мне приятно, — отвечаю. — Держитесь, ребята. И помните: если станет совсем плохо — есть пицца, кола и друзья.

Макс смеётся — тихо, без показухи, и кивает, как будто запечатлевает эти слова где-то внутри.

— Запомню, — говорит он. — Особенно про пиццу.

Спускаюсь вниз. Родители благодарят Крыловых. Я улыбаюсь, киваю, внутри — лёгкое тепло, как после горячего чая в холодный день.
И одна мысль:
«Главное — не пересекаться с Вовой в универе. Боже, упаси. Лучше пусть меня заберут инопланетяне».


Тогда я ещё не знала, кто такой Макс.
Не знала, что этот парень с футболкой Supreme и привычкой делиться последним куском пиццы однажды заставит меня перечитывать каждое своё сообщение по сотне раз.
Что его «я на всё согласен» станет для меня якорем… и одновременно причиной боли.
И уж точно не думала, что через шесть лет буду плакать в душе, потому что он скажет: «Аль. Я всё исправлю. Обещаю» — и мне так захочется ему поверить.

Но в тот летний вечер я просто подумала:
«Хорошо, что хоть где-то можно быть собой».