Меченая. Презренная витилиго.

Глава 1. Мой выход

Плотная ткань бордового цвета надежно скрывала меня от всего мира. Я вдыхала пыльный запах давно не стиранного занавеса и мечтала никогда не покидать его уютные складки. Только здесь я могла хоть ненадолго расслабиться и не стараться делать вид, что меня совершенно не волнуют насмешки окружающих.

Крики и свист зрителей слились в один монотонный гул, напоминающий грохот прибоя. Оркестр заиграл бравурный марш, предваряющий выход шпрехшталмейстера, который должен был вот-вот объявить мой номер.

Я грустно усмехнулась. Долго же мне не давалось это слово, и я бесконечно его перевирала, чем буквально выводила из себя грузного почтенного господина, считающего, что именно на нем держится весь этот цирк уродов!

А я вовсе и не насмехалась! Я реально не могла выговорить это ужасное слово, обращаясь к нему за чем-либо. Отчего правая рука хозяина цирка терпеть меня не мог и всячески мне пакостил при любом удобном случае.

Вот и сейчас он сдержал обещание, приказав оркестру перед моим выходом играть не одну из мелодий их репертуара, а некие мерзкие звуки, напоминающие хохот гиены! И я поспешила выпутаться из надежной уютности плотной ткани, не дожидаясь, когда шпрехшталмейстер грубо схватит меня за предплечье и выволочет на манеж. Ведь тогда довольные зрители с удвоенным энтузиазмом начнут забрасывать меня гнилыми фруктами или овощами, и хорошо, если не тухлыми яйцами.

Я провела руками по юбке, расправляя возможные складки, и, задержав дыхание, раздвинула занавес. Шпрехшталмейстер ожидаемо ожег меня злющим взглядом, но я его почти не заметила, так как в данный момент на мне скрестились несколько десятков любопытных, предвкушающих потеху взглядов «почтенной публики».

В нос ударил концентрированный запах пота множества людей, собранных в одном шатре в жаркую погоду. Оркестр сменил «гнев на милость», и мерзкие звуки трубы сменились на вполне приличную мелодию, под которую я выходила на манеж вот уже около трех месяцев.

Зрители на мгновение замерли, разглядывая меня, но тут одинокий голос, гнусаво произнесший: «Фу, у нее на коже какие-то мерзкие пятна!», запустил цепную реакцию, и зрительские ряды взорвались криками и улюлюканьем, время от времени разбавляя их пронзительным свистом.

Я вздрогнула и двинулась по кругу, стараясь держаться ближе к краю манежа, как требовало начальство. Время от времени я кружилась на ходу, давая возможность зевакам разглядеть себя получше. Я шла механически, как кукла, пять шагов, поворот, снова пять шагов и новый поворот.

И вот мне в плечо прилетел первый «подарок»! Не первой свежести помидор с сочным чмоком ударил меня и медленно сполз по руке, упав на манеж. А дальше гнилые овощи и фрукты посыпались на меня, как из рога изобилия, я только успевала вовремя отворачивать лицо или прикрывать его руками.

- Ну и уродина!

- Дорогой, а она не заразная?

- Какая мерзость! Таких нужно душить уже в колыбели!

- Мама! Смотри! Вон то пятно на плече похоже на большую бабочку!

Услышав последнюю фразу, я невольно сбилась с шага и бросила удивленный взгляд на маленького мальчика лет шести, сидевшего с расфуфыренной мамашей во втором ряду. Пожалуй, лишь только он один смотрел на меня с восхищением, как на нечто диковинное, но, между тем, прекрасное! Я робко улыбнулась малышу и чуть не пропустила надкусанное яблоко, летевшее мне прямо в лицо. Я ловко отбила его, чем заслужила несколько жидких аплодисментов. Не ожидая от себя ничего подобного, я подхватила юбку и грациозно раскланялась. Зал замер.

Впервые я уходила со сцены не под свист и улюлюканье, а под удивленный шепот и неуверенные хлопки. Шпрехшталмейстер проводил меня растерянным взглядом, не зная, как реагировать, но тут же опомнился и поспешил на сцену объявлять следующего бедолагу. Да, пока он не побежал с докладом к хозяину цирка, но обязательно сделает это, едва представление закончится. А значит, у меня есть примерно полчаса, чтобы хоть немного отдохнуть и побыть в одиночестве.

Я покинула яркий шатер и направилась к одной из кибиток, поделенных, как и прочие, на две равные части, которые, собственно, и являлись жильем для работников этого необычного цирка.

Мы не блистали какими-либо талантами или умениями, не показывали захватывающих дух трюков. Мы показывали себя! Раз за разом выходя на потеху жестоким людям, давая им возможность выместить на нас злость от их собственных неудач и ошибок. По сути, мы были своего рода кривыми зеркалами, своей внешностью отражая внутреннее уродство посетителей необычного цирка.

Я дернула ручку двери и с облегчением вздохнула, оказавшись «дома». Только в этом крошечном закутке, где помещалась кровать да маленький столик под окошком, завешанным клочком полупрозрачной розовой органзы, я чувствовала себя в безопасности, словно улитка в своем домике.

Я сняла с гвоздя свое единственное сменное платье да кусок фланелевой ткани, заменяющей мне полотенце, и с неохотой вышла наружу. К счастью, вокруг цирковых кибиток была натянута парусина, и хотя бы здесь мы, «актеры», могли чувствовать себя защищенными от любопытных глаз вовсе не почтенной публики!

Дверь помывочной, под которую была отведена половина одной из кибиток, хлопнула, и из нее, придерживаясь рукой за поручень, по высоким ступеням осторожно сошла карлица Матильда. Кроме крохотного роста, едва с трехлетнего ребенка, она обладала на редкость кривыми ногами, повторяющими форму бублика, и коротенькими ручками.

Матильда обернула полотенце вокруг головы на манер тюрбана, а под мышкой держала постиранное платье. Я снова инстинктивно дернулась ей навстречу с желанием помочь, но сдержалась, не желая нарваться на грубую отповедь. Маленькая женщина очень болезненно относилась к любым попыткам помочь ей, считая, что этим окружающие как бы подчеркивают ее ущербность.