Мечтателю в небе - быть!

Мечтателю в небе - быть!

Автобус уже подъезжал к городу, когда Саша проснулся. В окне мелькали серые машины, тяжёлые фуры, изредка проезжали по обочине велосипеды. А за ними до самого горизонта были разбросаны горы. Над небом нависало парящее солнце, лес манил своим запахом, всё цвело. Урал в мае особенно красив: его реки полны светом и блестят, растения сильны и плодовиты.

Саше вспоминалось детство: охота с отцом, тесная квартирка, глаза матери. Он невольно вздрагивал, вспомнив что-то особенно тёплое, а потом вновь с глубокой тоской смотрел в окно. В город он приехал по звонку друга детства Димы. Похороны отца Саши выпало проводить ему.

На вокзале давние товарищи едва ли могли что-то друг другу сказать. Пусть они не виделись много лет, но в таком случае, который им представился, простые беседы стали неуместны.

— Как ты? — с осторожностью спросил Дима, разглядывая уставшего гостя, взяв его сумку и накинув через плечо.

— Не очень, Дим. Холодно мне, — протянул Саша, опустив глаза.

— Я с тобой, всё хорошо будет, — продолжал Дима и попытался поддержать. — У меня останешься? С меня выпить.

— Да, давай, — так же кротко и тягостно отвечал Саша.

Дима слегка тронул по плечу товарища. Они прошлись вдоль избитых косых улочек и в один миг очутились в зелёном дворике, ограниченном от улицы кирпичной аркой. Двадцать лет назад, тридцать, всё здесь стояло так же. Лавочка, покосившаяся набок, не давала толком усесться. Из-под неё торчали поросли травы, а над ней старенькая оконная рама скрипела колыбельной мелодией.

Саша бывал здесь часто. Раньше его могли встретить родители Димы, отогнав сторожевого пса и громко выкрикнув: «Дима, выходи! К тебе пришли». А Саша как усядется на лавку, вырвет из-под неё соломинку травы и положит в рот, смакуя лёгкий ветерок. Потом вместе и на речку, и в лес ходили.

Дима включил телевизор, поставил на стол неполную бутылку спиртного. Говорил Дима о жизни, новости обсуждал, а Саша тихо слушал. Хозяин дома упросил друга остаться у него на ночь.

Утром они отправились за город, на кладбище. Саша всё не мог смириться, что его единственный родственник недавно умер. Он остался один, всё смотрел вниз пустыми глазами. Ещё с вечера Дима пытался его разговорить: включил футбольный канал, выдумывал тосты и подливал в стакан самогона. Саше ни матч не понравился, ни спирт. Он ничего не ел толком и всё похрипывал, постанывал.

Во дворе мальчишки играли в футбол.

— Помнишь нас такими же? — спросил Дима.

— Да-а... — шепнул Саша и вновь уставился вниз.

Дошли до старой церкви уже ни о чём не сказав друг другу. Солнце блестело в куполах. Густые деревья будто ожили в этом золотом свечении. Пели вдохновенные соловьи. Где-то вдали звенели топоры — люди уже начинали готовиться к зиме; во всю шла посевная.

На прощании не было никого, кроме их двоих. Слух был, что соседи придут, но все оказались заняты работой. Сколоченный Димой гробик тихо спустили в яму и закопали. Земля прохладная, но твёрдая — одним нажимом не подкопнешь лопатой. В церкви зажгли тоненькую свечку, она успела погаснуть ещё в первой половине молитвы.

Уставшие, друзья склонились над могилой, Саша приложил цветы между двух горок — отца и матери. Стареющее лицо выражало глубокую боль, смешанную с отчаянием. Руки были опущены и слегка тряслись от усталости, спина болела. А Дима что-то вспоминал, поговаривая: «Хороший был мужик, да...» Он снял пыльную рабочую шапочку и протёр запотевшую щёку.

— Я как-то подрался. С Толей, на Комсомольской живёт сейчас. Так вот твой отец, Саш, мне встретился тогда и воды дал. Полил на голову мне, а я ведь весь в крови был. Верно, Михалыч хороший был мужик, — вдруг вспомнил Дима что-то из детства.

— Не слышал эту историю, — ожил Саша и начал с интересом слушать друга.

А Дима продолжал:

— Жарко было, вечер. Он после работы только вышел, еле ноги волочил. Сам пить хотел, знаю, что хотел, но на меня всё вылил. Хороший был мужик.

— Да, и помогал всем. И никто не пришёл сегодня, вот это, Дим, обидно, — вмешался Саша. — Вспомню, как в лес с ним ходили, так сразу хорошо так на душе становится.

— Ага.

— Ни людей, ни животных не обижал. Мы когда на охоту ходили, он так горько стрелял. Противно ему было. Но семью кормить надо. Потом всю ночь не спал... — вспоминал Саша. Он стал заметно разговорчивее, ему давно хотелось поговорить с кем-то об отце.

Дима заметил это, закинул ему на плечо руку и прижал к себе. Затем, выждав паузу, вынул из куртки флягу и протянул бедолаге. Он облокотился на маленький столик и пытался вспоминать.

— Вот, вот. И каждая собака дворовая была у него на особом счету. Сначала их покормит, только потом сам поест, — продолжал Дима.

Сашу вдруг отвлекло какое-то движение за окном, за ними будто наблюдали. Он привстал и отодвинул занавеску. Силуэт скрылся в листве, мелькнуло длинное лёгкое платьице.

— Что там? — спросил Дима, заметив неладное.

— Не знаю, показалось.

Ещё долго просидели, поминая жизнь одного хорошего человека. Саша вновь становился тише, его слова уже не могли перекричать шум деревьев, пение птиц. Дима чувствовал, что его товарищу нужно остаться здесь одному. Посидеть, подумать и наконец отпустить. Они ещё перебросились парой слов, а затем Дима ушёл к себе домой. Ворочаясь, он всё же смог уснуть к полуночи.