Медальон самоубийцы

Глава 4

В комнате Розена царил полумрак. Занавески были задернуты, и в сумеречной дымке Ференц различил фигуру Хорста, державшего в руке револьвер. Розен неподвижно сидел в кресле, и только нервная дрожь выдавала его состояние. На столе перед ним лежало смятое письмо.
Ференц подошел к молодому человеку и положил ему руку на плечо.
— Не нужно. Она хотела, чтобы вы жили, были счастливы и забыли ее и ее тайну, как страшный сон.
Розен вздрогнул.
— Да что вы знаете?..
— Это ведь связано с бескрылыми лебедями, не так ли? Вы, как врач, должны понимать, что любовь графини к жениху и ее бесконечное благородство...
Молодой человек кивнул и опустил голову.
— Она не могла допустить, - проговорил он едва слышно, - чтобы сыновья графа… тоже были бескрылыми…
— Она хотела, чтобы вы продолжали свою работу: помогали людям, спасали жизни.
— Одну вот уже спас… - Молодой человек сжал пальцы, и по его лицу покатились слезы. – Если бы только мне хватило мудрости не говорить ей о моих догадках...
— Но вы же врач – вы обязаны были ее предупредить. Врач, а не Бог, - прибавил Ференц мягко. – Вы только лечите, но исцеляет Он один.
Вместо ответа Розен вынул платок и приложил его к лицу. Хорст взял письмо и пробежал его глазами.
— Как только с него сделают копию, я верну вам оригинал. – Он спрятал письмо в карман.
Молодой человек медленно покачал головой.
— Не нужно. Пусть оно остается у вас.
Когда они выходили из дома Розена, Ференц протянул инспектору конверт.
— Медальон графини должен вернуться в семью.
Хорст кивнул и спрятал конверт в карман.
— Кстати, Абель, мне до сих пор непонятна одна вещь…
— Мне тоже это интересно, Хорст.
— А вы точно не умеете читать мысли? – поинтересовался инспектор ехидно.
Ференц покачал головой.
— Это совершенно естественный вопрос.
— И все-таки, что касается графини… - Полицейский взглянул на антиквара. – Мне не дает покоя мысль: неужели ничего нельзя было сделать?
— Увы, - сказал Ференц печально. – В семье Россино мальчики часто рождались с каким-то уродством: я думаю, это было что-то вроде атрофии рук или полного их отсутствия. И если Бруннштиги хоть отдаленно с ними связаны родством, - а я в этом почти уверен, - тогда рождение ребенка с таким отклонением практически неизбежно.
— Скверно. Но я, если честно, не вижу причин из-за этого убивать себя. В конце концов, это же не отсутствие головы. Тем более что некоторые прекрасно живут даже без нее.
Он посмотрел на своего собеседника с довольной ухмылкой, но лицо Ференца оставалось очень серьезным.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, - сказал он. – Но руки, Хорст… Вы представляете, что для мужчины, для наследника и будущего главы рода означало бы их отсутствие? Никогда не иметь возможности взять в руки оружие, обнять жену, рисовать, писать. Не знать, каково это – ездить верхом, играть на рояле или защищать своих близких, не говоря уже о самом себе. Всю жизнь зависеть от других, быть тем, кого жалеют и кем брезгуют, главой семьи, чей авторитет держится лишь на праве первородства.
Конечно, если бы это уже свершилось, и ребенок родился бы таким, то он, несомненно, приспособился бы к жизни, как к ней приспособились десятки его предков. Но скажите мне честно: если бы вы знали наверняка, что ваш ребенок родится с таким мучительным изъяном, стали бы вы рисковать? Вы бы заставили его страдать всю жизнь просто потому, что у вас не хватило духу отказаться от собственного счастья?
Под пытливым взглядом Ференца инспектор будто нехотя покачал головой.
— И благородная графиня, значит, не смогла так поступить с будущим ребенком. – Хорст задумчиво посмотрел куда-то вдаль. – Даже не знаю, смог ли бы я так сделать. Это поступок, достойный мужчины, а не хрупкой девушки.
Ференц кивнул.
— Все же она была более римлянкой времен Цезаря, чем итальянкой времен Боттичелли, - проговорил он, как бы отвечая своим собственным мыслям. – Она сделала то, чего не смогли сделать до нее многие поколения мужчин и женщин в ее семье: прервать цепь рождений в проклятом роду. И не зря – вы не находите? – Розен увидел похожее лицо не среди нежных Мадонн да Винчи, а среди холодных мраморных ликов римских богинь.
— Пожалуй, вы правы. Так как же звучало это пресловутое проклятие? Что-то вроде «да отсохнут руки, творящие такое беззаконие»?
— Честно говоря, я думаю, эта легенда возникла гораздо позже самих последствий предполагаемого проклятия.
— Позже? – Хорст внимательно взглянул на Ференца, и тот кивнул.
— Легенду, скорее всего, придумали для объяснения уже существовавшего фамильного уродства, которое, как и сам род Россино, вовсе не такое древнее, как им бы хотелось.
— Чертовы аристократы… - проворчал инспектор. – Если бы граф только знал, из-за какой ерунды его невеста лишила себя жизни…
— Я думаю, он знает. Кто же еще, по-вашему, вымыл стакан и забрал записку из букета?
Полицейский удивленно взглянул на Ференца.
— Бруннштиг? А ведь он так волновался о ходе расследования, что даже министра побеспокоил.
— Он, конечно, не мог допустить, чтобы тайна его невесты была раскрыта, - сказал Ференц серьезно. – Только с этой целью он и интересовался ходом дела.
Хорст покачал головой.
— Вот лис. А ведь я еще подумал тогда, с чего он так настойчиво пытается убедить меня в том, что самоубийства не было и быть не могло.
— Вот именно.
— Но если он знал о проклятии…
Ференц кивнул.
— Это не имело для него значения. Можно упрекать графа в малодушии или же восхищаться его здравым смыслом, но семейное проклятие, видимо, не имело для него значения. Он был готов жениться на графине и воспитывать своих детей такими, какими их сотворил бы Бог.
— Почему же он не остановил ее, когда она решилась на самоубийство?
— Вряд ли он знал о ее намерении, а если и знал, наверняка не принимал всерьез. Мужчины, - прибавил он с некоторой грустью в голосе, - к сожалению, нередко недооценивают решимость женщин и переоценивают их страх перед болью.
— Значит, не сумев ее остановить…
Ференц кивнул.
— Помните, я говорил вам, что он вполне способен на благородный поступок? – сказал он. – Я почти уверен, что граф был готов даже взять на себя вину за убийство, лишь бы сохранить честь своей избранницы.
Инспектор посмотрел на него.
— Вы шутите?
— Отнюдь нет. Потому он и забрал записку, которую вместе с цветами прислал его невесте другой мужчина: если эта смерть будет признана суицидом, он может предъявить записку и сознаться в убийстве на почве ревности.
Глаза Хорста на мгновение потемнели, и он сжал кулаки.
— Ну уж нет. Даже если сам Виггемайер прикажет мне записать это дело как убийство, я лучше уйду в отставку, чем буду покрывать тайны высокопоставленных господ.
Ференц чуть заметно улыбнулся.
— Вы так враждебно настроены против аристократов, - заметил он, - словно сами происходите из какого-нибудь старинного дворянского рода.
— С чего вы взяли? – поинтересовался инспектор с неудовольствием.
— Никто не нападает так жестоко, как свои, - сказал Ференц задумчиво. – Евреев суровее всех преследуют другие евреи, мещане злобнее всего высмеивают мещан, а подлецы из любой страны никого не предают с таким наслаждением, как соотечественников.
Полицейский покачал головой.
— Я плебей до мозга костей, - заявил он решительно, - и горжусь этим.
Ференц едва заметно улыбнулся и взглянул на часы.
— В таком случае, не желаете ли зайти ко мне на чашечку чая? Весь рабочий люд по воскресеньям отдыхает.
Инспектор бросил на него острый взгляд и открыл перед ним дверь автомобиля.
— Не знаю, как рабочий люд, - сказал он, - а для меня воскресенье – такой же день недели, как и остальные. Но от хорошего чая, - прибавил он уже менее воинственно, - я не откажусь.