Медиум

МЕДИУМ

МЕДИУМ

Мини-роман

Пролог. Тень на пороге. 1897 год.

Он не кричал, когда нож вошёл в грудь. Стефан Орвич лишь выдохнул облачко пара в ледяной воздух чердака виллы. Кровь растеклась по нарисованному на полу мелом кругу, сливаясь с линиями пентаграммы. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поглотила бездна, — не лицо убийцы. А свое собственное отражение в огромном, черном как смоль, зеркале. И отражение это… улыбнулось.

С тех пор зеркало называли «Оком Орвича». А виллу избегали даже вороны.

Часть первая: Чужие сны. Утро, 5:30 – 11:00.

1. Комиссар.

Идрис Ковальский оттирал с виска песок, который скрипел на зубах. Полицейский участок встретил его гробовой тишиной. Дежурный, увидев бледное, испачканное лицо комиссара, выронил кружку.
—Пан комиссар… Вас ищут. Со вчерашнего вечера.
—Кто? — голос Ковальского звучал хрипло.
—Стажёр Кранк. Он сказал, что вы… что вы сами велели ему проверить архив по делу Орвича. 1897 года.
Холодный шрам в памяти дрогнул.Орвич. Именно это слово он прошептал, придя в себя на пляже. Идрис ничего такого Кранку не поручал.

В своём кабинете он нашел на столе стопку пожелтевших листов. Сверху лежала свежая, четко отпечатанная записка: «Комиссар. Смотрите фотографию №3. Обратите внимание на зеркало. И на часы на руке Орвича. Они показывают 14:17. Завтра затмение. Совпадение? Кранк.»

На фото был запечатлен мертвый Стефан Орвич. А в зеркале позади него — чья-то смазанная тень. И не одна. Ковальский пригляделся. Сердце упало. В отражении у стены стояли четверо: женщина в старинном платье, высокий мужчина, сутулая фигура и… человек в форме констебля. Он щёлкнул настольной лампой. Свет ударил по стеклу на фотографии, и на секунду Ковальскому показалось, что тень в форме повернула голову в его сторону.

2. Проводник.

Голова Микаэлы Вагнер была готова взорваться. Она шла по рыночной площади, сжимая в кармане пальто братский амулет — кусок обсидиана в форме глаза. В ушах стоял гул чужих мыслей:
...платье пахнет лавандой и тленом… (женский голос, изящный)
...зачем я здесь, я должен быть в Варшаве… (мужской, растерянный)
...зеркало, оно живое, оно дышит… (робкий, испуганный шёпот)
...надо доложить, это прорыв, фюрер… (резкий, молодой, фанатичный)

Она остановилась, опершись о стену. Они все вели к Вилле. Они были марионетками, а кукловод спал, и его сны управляли ими. Она должна была добраться туда первой. В кармане её пальто лежала маленькая, изящная бритва — реликвия брата. Не для того, чтобы резать плоть. Для того, чтобы резать нити.

3. Марионетки.

Музейный сторож так и не понял, что произошло. Элегантная панна учительница вошла, вежливо кивнула, прошла в зал XIX века и, как ножницами разрезав стеклянный футляр, сняла с манекена бледно-голубое платье с кринолином. Надела его прямо поверх современного платья. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными всякого смысла. Уходя, она улыбнулась сторожу ледяной, нечеловеческой улыбкой.

Анджей и Маджи встретились у входа в «Гранд-Отель». Они смотрели друг на друга, как на собственное отражение в кривом зеркале.
—Вы тоже… слышите стук? — спросил Маджи, не поднимая глаз.
—Как будто под землёй, — кивнул Анджей. — И тянет… туда. — Он махнул рукой в сторону виллы на обрыве.
Их объединяло не только это.Оба чувствовали острую, почти тошнотворную тягу к определённым вещам: Анджей — к старым книгам по астрономии, Маджи — к сырой, холодной земле. Они были двумя половинками ключа.

4. Охотник.

Кранк ликовал. Он следил за комиссаром из телефонной будки напротив участка. Он видел его бледность, его растерянность. Теория подтверждалась. Психическая индукция. Массовое подчинение. В его блокноте уже был готов черновик письма в Берлин, в отдел «Аненербе». Он опередил всех. Теперь нужно было получить доказательство. Живое доказательство. Этим доказательством был медиум — дух, сущность, что бы это ни было. И он знал, где оно проявится. Сегодня. В 14:17.

Часть вторая: Схождение. Полдень – 14:10.

Солнце стало бледным, неестественным. Тени потеряли чёткость. Город затих, затаив дыхание перед небесным спектаклем.

Ковальский, движимый инстинктом и растущим ужасом, пришёл к вилле Орвича. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло плесенью, лавандой и… горьким миндалем. Тот самый запах из его провала в памяти. На пыльном полу он увидел свежие следы: изящные дамские ботинки, грубые мужские башмаки, следы подошв с характерным полицейским рисунком (его собственные?) и мелкие, шаркающие шаги.

Наверху, на чердаке, было тихо. И тут он услышал голоса. Один из них принадлежал Микаэле. Она говорила ровно и печально:
—Стефан, ты не там. Это не жизнь. Это ловушка. Отпусти их.

Ковальский поднялся по лестнице и замер в дверях.

Чердак. На полу — поблёкшая, но всё ещё жуткая пентаграмма. Рядом с ней стояла, глядя в пустоту, Май Ли в старинном голубом платье. Её лицо было прекрасной маской. Справа и слева, как часовые, стояли Анджей и Маджи. Их глаза были закачены так, что видны были только белки. Посреди круга, на коленях, была Микаэла. Перед ней лежало то самое чёрное зеркало, «Око Орвича». А у дальней стены, с блокнотом в руках и горящим взглядом, притаился Кранк.

— А, комиссар! — почти радостно воскликнул стажёр. — Вы как раз вовремя! Наблюдайте! Феномен начинается!