Медовый Месяц

Глава 7.3: Русалочьи Сети

Дорога на Киев была только одна, как назло, вдоль Днепра, и если вдвоём они с горем пополам продрались бы сквозь окрестные леса, то Цветочек с пожитками этим точно не смог бы похвастать. Поэтому прежде, чем над головами тёмным таусинным покрывалом с вышивкой из созвездий распростёрлась ночь, путники обустроили небольшую стоянку на опушке неподалёку от реки и обезопасили себя от поползновений мстительных водяных девок.

У огня они чувствовали себя на удивление спокойно и уютно. Вокруг негромко потрескивали сверчки, им вторили поленья в пламени, отбрасывающем смолянистые снопы искр в окружающий полумрак. В котле кипело ароматное варево из ягнёнка, репы да брошенного туда Усладой пучка чабреца — от одного только манящего лакомого запаха Влас мечтательно прикрыл глаза и представил, с каким удовольствием отведает горячий ужин.

— Бог, говоришь, — лечея положила последнюю веточку полыни на землю так, что те образовали круг с повозкой да костром внутри, и с насмешкой спросила у задремавшего молодца, — а на морок русалочий купился, чуть не сцапали они тебя!

— Купалки-то дюже красивые все до единой, коли увидит их любой муж, хоть человек, хоть нет — не сумеет очей отвести, такие сильные у них чары. Зубы как скатный жемчуг блестят, кожа светится лунным светом в отражении ночных вод, глаза манят бездонными омутами, а шерсть... Ни у кого больше такой шерсти нет, шелковистой, дивной, длинной! Не шерсть, а просто сказка!

— Не шерсть, а во... — она хотела было поправить оборотня, но вовремя вспомнила, что волосы в его присутствии лучше не упоминать.

— Поговаривают даже, что мордоворотихи и совсем нескладные девки сами порой камень на шею вешают да бредут в ближайшее озерцо — чтобы хоть после смерти красавицами писаными сделаться и с добрыми молодцами веселиться. При жизни-то первые парни на деревне и не взглянули бы на этих дурнушек, а тут...

— Вот ещё, ради каких-то молодцев тину глотать и с сомами жить на илистом дне! — Усладины щёки надулись, зарделись, а их обладательница поспешно отвела смущённый взор от собеседника. — Невелика беда, коли уродилась красивая, как кобыла сивая. Зато появиться на свет с пустой головой — напасть куда страшнее.

— Краса-то поддельная у них, ложная. Стоит вывести из себя русалку, и расплывётся её прелестное личико как отражение в ряби волн, глаза выпучит по-рыбьи, тело полуистлеет да позеленеет. У иных и вовсе в черепушке раки селятся или головастики, то ещё зрелище!

— Брешешь ты!

— Может, брешу, — с весёлой улыбкой он подмигнул девице и одним глазком заглянул в содержимое котелка. — А может, что и правду говорю. Кто ж знает?

Речи Власа прервало испуганное ржание мула, донёсшееся со стороны реки. На привязи его не было — о том, что здесь когда-то пасся полуослик, напоминала только лежащая в траве верёвка, которую свободолюбивый строптивец перегрыз...

Кусок лужайки вокруг повозки они обложить полынью догадались, а вот привязать сизый стебелёк-оберег к самому ушастому упрямцу позабыли!

Белокурый молодец, вскочив с места, кинулся к поросшему высокой осокой берегу и выкрикнул:

— Цветочек, не подходи к воде! Цветочек!

Вместо любимца ему ответил лишь хор из заливистых смешков и бульканья волн. Чертыхнувшись, оборотень бросился спасать животину, которую уже схватили в рыбацкую сеть и вовсю тащили на глубину мертвенно-бледные руки щекотих.

Влас забежал на мелководье, поднял облако из брызг и потянул мула на себя. Тот, обернувшись к знакомому лицу, облегчённо вздохнул... и, вырванный из плена нечисти, сверкнул копытами и стремглав вернулся на землю.

Только наполовину он конёк, да и не морской вовсе, а вон как воды наглотался! Цветочек сделал жадный вдох и, заметив, что всё внимание купалки переключили на его спасителя, поскакал к хозяйке и истошно заорал, предупреждая об опасности.

— Попался, поплаваешшшь, — прошипела самая высокая из четвёрки утопленниц и кивнула сёстрам: те одновременно взялись за края невода и накинули его на хлопца, поймав того, словно крупную рыбу. — Большше не будешшь чинить зловредства нашшему батюшшке!

Влас попытался вырваться, но не по-девичьи хваткие и крепкие руки вцепились ему в плечи и шею.

Услада услыхала звуки возни да ослиный рёв и, не мешкая, помчалась оборотню на подмогу. Уже на полпути к воде её поджидали трое мавок. Нежданно-негаданно они закружились в дикой пляске, засверкали перед лицом злыми мёртвыми очами, затрясли похожими на змей скользкими елово-зелёными прядями, протянули полупрозрачные длинные пальцы...

Первая, самая прыткая русалка полоснула девицу по щеке острыми ногтями, оставив на той тонкий брусняный след и заставив выронить верный серп. Затем повалила наземь и принялась душить, сомкнув воняющие тиной персты на шее лечеи.

— Скажи, полынь или петрушка? — захохотала обезумевшая утопленница. — На твоей могилке взойдёт, подружка?!

— По... лынь, — сдавленно прохрипела Услада, наконец-то дотянувшись до спасительного пучка, заткнутого за пояс.

— Брось её под тынь! — ошарашенно выпучила глаза мавка, как вдруг по покрытой кое-где чешуёй хребтине гадины ударил пучок из седых стеблей.

Хлясь! Хлясь! Трижды врачевательница хлестанула по костлявому заду щекотуньи, которая осталась на бережке совсем одна: товарки-то, почуяв дух горькой травы, все до единой вернулись в реку. Концы в воду!