Медовый Месяц

Глава 8.2: Одолень-Трава

— Ты, русалка, дочь пучины, явись ко мне из стремнины (1)! — в третий раз выкрикнула Услада, голос которой звонким эхом пронёсся над полуночным Днепром. Отзовутся падчерицы водяного или же нет?

Вдруг среди почерневших волн она заметила медленное движение, вся река изошлась пеной. Со дна к зеркальной глади поднималась какая-то жуткая туша! Сначала на поверхности показались мутные глаза навыкате, затем открылся широкий зев с острыми зубами, обрамлённый парой длинных белых усов, а следом чудище явило себя полностью. Верхом на огромном соме сидела уже знакомая лиходейка — самая старшая, та, что с зелёными космами и такого же цвета очами.

— Вот же злодейка, даже поесть толком не дала! — с горечью надулась мавка и стукнула себя кулаком по горлу: изо рта тотчас же выскочила крошечная лягушка, которой сегодня повезло не стать закуской для нечистой. — Всё настроение испортила, до смерти теперь обидно. Вот и тебя защекочу... до смерти!

Волосы утопленницы начали змеиться, и несколько прядей, резко вытянувшись, устремились к лечее. Русалочьи вихры вмиг обвились вокруг щиколотки девицы и потащили её в реку, однако Услада была не робкого десятка — зажатым в правой руке серпом она отсекла щупальца, левой же полезла в сумку на поясе, но пальцы, как назло, не слушались и не находили там нужной склянки.

— На корм рыбам пущщу! — ещё больше разозлившись, выкрикнула мертвячка и пригрозила ей пальцем. — Но сначала все волосы тебе по одному выдерну за то, что мои дивные кудри обкарнала!

Биться с русалкой в её же водяной вотчине было бы настолько же глупо, насколько и самоубийственно, поэтому врачевательница торопливо поднялась на ноги. Перескочив через протянутые к ней дикие космы, она стрелой полетела подальше от реки и наконец-то нащупала искомую бутылочку.

Щекотунья, раздражённая её прыткостью, вовсю бесновалась и как обезумевшая принялась швырять в свою соперницу комьями ила и гнилых водорослей, попутно осыпая её всевозможными ругательствами. Несколько раз Услада едва не поскользнулась, уходя от отчаянных залпов, один и вовсе упала из-за метко угодившей прямо в лицо грязи — от гибели её спасло только то, что вместо расправы мстительная нежить предпочла заливисто расхохотаться.

— Надоело мне играть в пятнашки, — вытерев жижу со лба, процедила житовчанка и открыла пробку пузырька со светло-муравым зельем.

Сморщившись от резкого, неприятного запаха, наполнившего воздух вокруг, мавка успокоилась и пристально посмотрела на супротивницу. То же самое сделал и здоровенный ездовой сом, расстроенный тем, что и его трапеза пока отменялась — уж больно лакомой выглядела девица на берегу.

— То из зори (2) и полыни отвар, стоит вылить в воду, и долго ты в эти места не сунешься, да только... — продолжила обладательница русой косы с рыжиной. — Что толку от этого нам обеим? Тебе больно да горько будет от снадобья, мне — оттого, что друга дорогого забрали. Поговорить я хочу, разобраться во всём... Согласна?

Нечистая насупилась, но кивнула. Услада, тоже устав ото всей беготни, села на замшелую корягу подальше от мелководья и перевела дух.

— За что невзлюбили нас, почему погубить возжелали?

— Дюже батюшку нашего рассердили вы, водяного. Под колесом мельничным у него любимое место было для послеобеденного сна: ложишься на дно, а тебя потоки холодные окутывают да бока жирные мнут — лепота!

— Не чинил бы препятствий мукомолу, дальше бы там отдыхал, — наперекор пробурчала девица. — Вместо этого сети все разорвали, колесо остановили камнями да водорослями, плотину сломали, а стоит мужику чуть к реке подойти — стращали водоворотами и сомом своим!

— Поделом ему, паскуднику треклятому! — русалка стукнула по залывине кулаком, расплескав сотни брызг и нахмурившись того больше. — Совсем жерновщик не чтил во́ды, которые его кормят, никакого уважения не проявлял. Год уже подношений тятеньке не делал, ни поросёнка молочного, ни жалкой чарки браги не оставлял! (3) Напротив, помои в заводь выливал — так она зацвела, что вся рыбёшка померла и кверху животами всплыла! Даже старый премудрый пескарь, что сказки мне рассказывал, к праотцам отправился. Припугнуть стервеца с мельницы слегка хотели, да вы своей крапивой нам козни устроили, без дома водяного оставили!

— Чего же не предупредили вы, не рассказали?

— Можно подумать, вы нас спрашивали! — утопленница сердито задрала голову с мокрыми волосами, что перламутром переливались в лунном свете. — Одна у вас, людей, правда — людская. Стала бы ты слушать тех, кого нежитью да нечистью зовёшь? Вняла бы её мольбам и просьбам?

— Не стала бы, — честно ответила Услада, всерьёз задумавшись. — Раньше бы не стала, а сейчас — да. Разве есть разница, нелюдь или человек, все перед законами равны! Коли таков обычай у мельника заведённый, ежели был уговор с вашим батюшкой... нечистым... То нехорошо он себя повёл, не по справедливости!

— Правда? — утопленница с какой-то смесью надежды и недоверия покосилась на неё ярко-зелёными очами, с шумом втянула влажными ноздрями свежесть летней ночи и вздохнула, рассматривая девицу. — Правда, по глазам твоим вижу. Молодец тот... Люб он тебе?