Медсестра в платье с кринолином

4

Я работала в огороде, в очередной раз воюя с кустом упрямого лопуха, который, кажется, собирался жить вечно. Земля под ногтями, волосы прилипли к вискам, рукава закатаны до локтей. Телла, клянусь, уже трижды затаённо крестилась «леди с тяпкой» её нервировали.

— Ну вот и всё, выдохнула я, воткнув мотыгу в землю. Ещё пара дней и у нас будет несколько новых грядок с редиской.

Я направилась к колодцу мыть руки, когда вскрикнула Телла:

— Миледи! Там… там телега! Мальчик!

Я подняла голову. По дороге к дому действительно неслась телега, дребезжащая, как кастрюльный оркестр. На ней сидел мальчишка, лет десяти, лохматый, в одной рубашке и с глазами, полными ужаса.

— Миледи! Отец! Он с телеги упал! Его ногу… она… он не может встать!

Я вытерла руки, сняла фартук, схватила свою сумку с мазями и бинтами инстинктивно, будто снова работала в «скорой». Всё возвращается в нужный момент.

— Едем, коротко сказала я. Быстро.

Деревня была всего в двадцати минутах. Мужчина лежал возле амбара, в пыли, побледневший, с нога опухла, кожа натянулась, но раны не было. По всем признакам это закрытым переломом голени. Он стонал, когда я коснулась. Ах, сюда бы рентген!

— Слушай меня внимательно, говорила я быстро, твёрдо, пока готовила шину из доски и бинтов. Это перелом. Кость не вышла, но если шевельнёшься может пробить кожу. Так что лежи и не геройствуй.

Крестьянин задышал чаще. Я коснулась плеча. — Всё будет хорошо. Я делала это раньше. Только… ну да что вспоминать что было. Надо исходить из того что есть.

Я наложила шину, аккуратно перевязала, велела сыну принести льда и старое одеяло. Потом — распоряжения: покой, поднятая нога, холод на место перелома. Что же посоветовать обезболивающего? Спросила у его жены есть ли в доме мак? Попросила приготовить настой из мака-самосейки на 1 ст. ложку сушенных цветков, залить 1 стаканом кипятка, настоять 5-10 минут, процедить, а потом нужно подсластить медом. Раз нет лекарств, то хоть травы могут помочь.

— Я навещу завтра. А пока — отдыхай. И не ворчи. Это приказ, не рекомендация.

Я ехала обратно усталая, пыльная, с чувством... что-то правильное произошло.

На следующее утро, когда я снова вышла в огород, Телла стояла, разинув рот.

— Миледи…

— Что опять?

Я обернулась — и замерла. Женщины. Пять. Семь. Десять. С вилами, тяпками, корзинами.
Одна тащила мешок семян. Другая несла ящик с рассадой. Третья держала в руках ведро воды и кувшин молока.

— Мы… подумали, сказала та, чьего мужа я вчера лечила. Вы не такая, как другие леди. Вы нам помогли. А мы… вам поможем

И не дожидаясь ответа, они пошли в огород. Работать. Смеяться. Спрашивать, как сажать мяту рядом с фасолью. Кто-то даже принёс пирожки.

Я стояла с мотыгой и не могла сдержать улыбку.

— Марн, сказала я тихо, похоже, мы стали частью деревни. А это, знаешь… куда ценнее герба.

Я сидела у раскрытого окна, потягивая отвар из местного аналога липового цвета. На коленях лежала старая книга по сельской магии, а рядом — корзинка с остатками семян, принесёнными женщинами из деревни.

Вчера они пришли, восемь человек, трое с младенцами, одна со связкой лука, вторая с горстью соли, как дар. Вкопали весь огород за полдня, пололи, хохотали, приносили пирог. В благодарность. За помощь с переломом.

Я не просила. Но они пришли. Я смотрела, как под лучами вечернего солнца Марн чинит забор, а дети деревенских катаются в старом корыте, и думала:

Вот и всё. Убедили.

Я встала, расправила плечи. Пора. Это не просто дом. Это — место. А если есть место — значит, можно устроить порядок.

Позже я сказала Марну:

— Хочу отдать флигель под приёмную.
Он поднял голову от гвоздя:

— Под что?

— Медпункт. Лечебную комнату. Будет чисто, тепло, с местом под перевязки и настойки.
Положим лавку, стул, повесим полку для банок. Сделаю всё как надо. Не хуже, чем у нас, в травматологии.

Он только хмыкнул.

— Вы будете лечить?

— А кто, Марн?
Ты?
Крестьяне?
Жабы из деревенской лавки?

Я улыбнулась.

— У меня знания, опыт, и характер на троих. Пора применить всё это в пользу. Если я уж попала в этот мир — буду спасать его по протоколу.

Утро выдалось насыщенным. Я сортировала банки с травами, любовно разложенные Марном по моим криво подписанным ярлыкам, и мысленно прикидывала: нужен шкаф. И таз. И хотя бы один нормальный нож. А то с такими "инструментами" можно разве что ведьму отпугнуть.

Из кухни донеслись крики.

— Ой! Ой, кровь! Миледи!.. Милееееееди!

Я уже научилась отличать настоящую панику от «просто наступили на картошку». Эта была настоящей.

— Показывай, сказала я, когда девчушка, лет двенадцати, с пышной копной волос и несчастным лицом, уже сидела на скамье у стены. Её звали Мирель, и она как раз мыла в бочке старый нож из кухонного сундука. Очевидно, плохо смотрела, куда тянется.

Порез на ладони был длинный, но неглубокий. И, конечно, перемазанный землёй, жиром и… чем-то липким. Возможно, сиропом. Или, не дай бог, козьим мылом.

— Это что? спросила я, показывая на красновато-коричневую жижу у неё на пальцах.

— Ну… Телла велела залить вином. А ещё мыла и полоскала в луке.

— Господи. Я глубоко вдохнула.
— Запомни, милая. Никаких луков. Ни внутри, ни снаружи. Это тебе не суп.

Я аккуратно промыла рану, приговаривая себе под нос:

— Вот бы хлоргексидин, спирт и стерильную салфетку… Но ладно. Травы это тоже инструмент, если с умом.

Из своих запасов достала настойку календулы, мягкий холст, бинт из льна. Перевязала. Туго, но не слишком. Мирель зажмурилась, потом приоткрыла один глаз.

— Вы… вы как будто делаете это не первый раз.

Я улыбнулась.

— Милая. Я делала это столько раз, что, будь у меня медаль за каждый порез, я бы сейчас шуршала, как доспех.

Через полчаса она ушла, держа руку гордо, как после военного подвига. А ещё через час у ворот уже стояли две бабки, один подросток с прыщами и старик, хромающий на левую ногу.