Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

Пролог

Они явились на закате.

Сначала грохнула дубовая парадная дверь, да так, что затрясся обеденный стол. Фарфоровая чашечка, стоявшая перед Настей, жалобно звякнула. Но сестрёнка не подала виду, что напугалась. Лишь шумно вдохнула и выдохнула, а затем запахнула посильнее пуховую шаль на пышной груди. Так, чтобы едва шея торчала.

И правильно. Нечего этим пялиться и думать всякую срамоту.

Саша же не тронулась с места. Отчаяние снова навалилось удушливой волной, в глазах пощипывало. Удивительное дело, она и думать забыла о том, что когда-то умела плакать. Три года ведь ни-ни – с тех пор как умерли родители.

С тех пор, как погиб Теодор.

А теперь у неё снова отнимают близкого человека. Даром, что тогда это сделали проклятые чернокнижники, а сейчас просто чужаки из диких лесов. Первые шли убивать, вторые... Ох, даже подумать страшно! Бедная, бедная Настя! Наивное дитя, возжелавшее собственной свободой купить им с дядькой хоть немного благополучной жизни.

Хотя, это ей, Александре, он дядя, а Насте-то отец. Самая близкая кровь, какой бы сволочью ни был. Саша невольно покосилась в угол, где под кружевным навесом лежал, разинув рот, Авдей Игнатьевич. Слюна стекала из уголка рта по всклоченной бороде, настолько крепким был сон. Охнула – банка проклятой услады стояла на столике. Какой позор, Боже милостивый, какой позор перед людьми!..

И тут же себя одёрнула. Эти – не люди. От человека у них только внешний вид, речь да повадки. И - как знать? – может, только здесь, в славном столичном Николасбурге они и сохраняли людской облик, хотя в любой толпе их не приметил бы только слепец. Шумные, горластые, вечно гогочущие, рассматривавшие хорошеньких девиц с жадным любопытством.

А те, дурёхи, и рады отвечать взаимностью – мужики у этих красивые, видные. «Порода в них присутствует», как говорил доктор Веласиус. Все, как один, огромадные, мышцастые, даром что обжоры - даже на званых обедах у государя-императора налегали на мясное и молочное, а уж сладкое любили пуще жизни. Лежал как-то у Веласиуса в больнице один, в крыле для раненых, так ему отдельную палату выкупили, самую богатую. А служки его все пироговые да кондитерские в окрестностях подчистую выгребли.

И сам, говорят, жрал в четыре горла, и лекарей угощал, и остальных не обделил, включая поломоек. Те вообще дурные – Саша слыхала, как они перешептывались, сожалея том, что щедрый и хлебосольный гость задержался всего на десять деньков. Кому-то из сестёр милосердия, говорили, даже серебряный рубль за заботу оставил, сунув в подол платья. Спасибо, хоть не в вырез на груди! И без того любому понятно, за какую такую «заботу», не входившую в общую систему ухода за ранеными, расплатились с бесстыжей бабой...

От мрачных мыслей её отвлёк громкий звон и топот – званые, но нежеланные гости преодолели первые три этажа и теперь поднимались на четвёртый, где они и жили семейством в комнате под самым потолком. В тесной клетушке, продуваемой всеми на свете ветрами.

«Ничего, зато заразы никакой не будет, ты ж сама говорила, что проветривание – важнее всего, - утешала в дни безденежья и отчаяния Настя. – Дров на зиму хватит, если только на ночь и с утра топить. Одежка какая-никакая есть, одеяла тоже. Лишь бы папенька не буйствовал, а то без «услады» у него голова дюже болит...»

Старые перила, которые хозяин доходного дома обещал починить уж который месяц, дребезжали в такт чужой ходьбе. А затем дверь в комнатушку распахнулась, отлетев к стене, словно от удара, и вошли пятеро.

Так близко видеть этих Саше ещё не приходилось. И впрямь здоровые, широкоплечие, в меховых коротких тулупах мехом внутрь. Простого покроя, подобный носил торговец Фаддей, снабжавший их дом дровами. Вот только не было у Фаддея ни богатой вышивки по рукавам, ни собольей оторочки на высоком воротнике, ни серебряных крючков-застёжек. Молодчик, стоявший впереди, даже не снял меховой шапки, наплевав на нормы учтивого поведения. Лишь потопал ногами, сбивая снег с сапог на брошенный у порога половичок. Обвёл окружающее пространство надменным взглядом неестественно-рыжих для человека глаз.

- Час от часу не легче, - пробасил он. – В предыдущих трущобах была распутная девка, от которой немытым мужичьём несло за версту. А тут всё провоняло хмелем, от которого ходят чумными и довольными, а потом дохнут в собственных испражнениях... Люди в попытке приблизить собственный бесславный конец достигают явных успехов! Надеюсь, невеста не пьёт?

Ни мускула не дрогнуло на лице Насти. Она лишь поклонилась ещё ниже.

- Здравия вам, милостивый господин берендей, - тихонечко шепнула она – похоже, голос всё-таки подсел со страху. – Это мой отец... он тяжко болен после матушкиной смерти, ничего иного не помогает. Лекари сие средство прописали...

- А он и рад стараться, за троих, похоже, потребляет, - нехорошо прищурился мужик, поглядывая на Авдея Игнатьевича, который даже не почуял, пребывая в беспробудном сне, что в жилище заявились чужие. – Смотрите, девки, если вдруг узнаем, что вы это тоже жрёте в четыре горла...

Происходящее и без того казалось Саше чудовищным ночным кошмаром, которому не видать конца и края. Но сейчас она едва не задохнулась от ярости. Нееет, унижать себя и двоюродную сестру, невинную и скромную девицу, никогда не пробовавшую даже хмельного, она не позволит никому! А уж тем более – зарвавшемуся дикарю из леса, вся польза от которого лишь в том, что берендеев народ владел источниками живой воды, позволявшей укреплять тело и продлевать жизнь едва ли не на двойной срок.