Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

2

«Всё-таки удивительно, как им кости при обороте не ломает? И мышцы целыми остаются», - запоздало изумилась Саша.

Да, берендеи становились медведями, а затем снова людьми безо всяких выкрутасов из побасёнок, которые нянька Груня ей, ещё сопливой малявке, рассказывала перед сном. Мол, ходят по белу свету не простые люди, а оборотуны, могут превращаться в диких зверей. Одни – по собственной воле, другие – из-за проклятия какого, может, бабе глазливой дорогу в чём-то перешли, всякое бывает. И корёжит их при обороте страшно: кости выламывает, кишки перемешивает в нутре...

Саша, когда подросла, только посмеивалась над наивными нянькиными россказнями. Но тихонечко, про себя. Старую Груню она обожала всем сердцем и не хотела чинить обиды человеку, любившему её просто так, по факту существования. Однако верить в такую ерунду ей, Санечке Усольцевой – одной из лучших в своём выпуске Николасбургского училища для магически одарённых медикусов – было бы делом вовсе позорным.

С малолетства Саша жалела всех – и коня из полицейского участка в Староместном околотке, охромевшего после нападения на седока разбойной банды, и начавшего слепнуть раньше времени дворника Тимофеича, и прачек, у которых от таскания тяжёлых корзин с бельём ныла спина. Помогала всем, по мере сил, особенно когда на столичных Испытаниях, которые проходили бесплатно все желающие, выяснилось, что есть в ней драгоценный Божий дар – чародейская Искра. Единственной во всем семействе повезло.

Матушка лишь охала:

- Александра, ну нельзя же так! Выгоришь, просадишь дар попусту! Ты ведь ещё не обученная!

А Саша не понимала – как это попусту? Вон как Гнедко после её ласковых ручек резво побежал! Дворня так не бегала, конечно, просто плакала, кто-то и навзрыд. Прозревший дворник всё пытался при следующих встречах поцеловать ей ладошку, называя ангелом небесным, посланным свыше для исцеления грешных душ. А она хихикала – мужик высокий, сама Санечка ему и до груди не достаёт, а бородища у него аж до пупа, изрядно щекотучая!

А потом отца ранили. Как обычно: внезапный разрыв межмировой материи. Чудища, что вдруг полезли во все стороны из щели, растянувшейся аккурат над серединой Ершистого переулка, где стоял самый большой в северной части Николасбурга сиротский дом. Детей спасли всех. Взрослых...

Именно в те дни, наполненные ароматом йодистых бинтов, хлороформа и отцовыми стонами (заклятие обезболивания на него воздействовало плохо), Саша и решила: «Вырасту - стану помощницей маг-лекаря в Императорском военном госпитале! Обычным женщинам дорога только в сёстры милосердия или акушерки, а чародейкам – куда захотят, глупо этим не воспользоваться. Буду учиться усерднее всех и однажды придумаю заклятие или зелье, что заживляет самые страшные раны в считанные часы!»

И пусть глупые люди смеются, мол, понятно, почему юная девица подалась на службу в место, где много мужчин, и молодых, и старых - замуж захотела. Или и вовсе любовника ищет. Война-то ни бедных, ни состоятельных не щадит. И любой мужчина проникнется симпатией к ангелочку, что ухаживает за его ранами, читает письма от родных, кормит и поит.

Решительно наплевать – ведь отец её всесторонне поддержал. Сам воспитывал и знал: дочь его умна и порядочна, задурить какому-нибудь ловеласу голову себе ни за что не даст. И достойное дело семьи – военная служба – будет продолжено. Не дал Бог сына, только дочь, зато храбростью и разумностью и мужикам не уступает. Сызмальства не нарядные тряпки с бусами на уме, а учебники и прочие книжки. Правда, денег на них уходило столько же, сколько на бабьи цацки, но солидности – не в пример больше.

Потом был приём у государя-императора Николая – лучших студиозусов столицы, сдавших все дисциплины на высшие отметки, он награждал дипломом самолично. Золотая лента на груди. Выпускной бал, первое по-настоящему нарядное платье в её жизни – и сияющие от восторга глаза Теодора. «Станете моей супругой, Александра Игоревна?» Она верила ему больше, чем самой себе. Он обещал, что всегда будет рядом.

И не сдержал обещания.

«Ну почему, счастье моё? Зачем ты полез туда?.. Как же глупо-глупо-глупо!»

Горло вновь перехватило от невысказанной боли.

- Эт-та что з-за... – вдруг снова послышалось от стены. Настин папаша сидел на кровати неопрятным кулем, вытаращив сонные мутные глаза. – В-вы к-какого чёрта явились, в-вы... кто? И откуда тут... скотина? К-как вы п-подняли её к нам?

Радим метнулся к нему. Саша и моргнуть не успела, а тот уже стоял над дядькой, удерживая его пятернёй за горло.

- Ещё хоть одно слово в том же духе, блевотный ты сукин сын, и я тебе эту посудину прямо в глотку затолкаю. Понял меня?

Тот лишь промычал, судорожно кивая. Берендей толкнул его назад на постель, отчего доски под периной жалобно заскрипели. Сам же отошёл в сторону и принялся с остервенением вытирать ладонь о край тулупа – прихватил-таки за слюнявую бороду. И Саша невольно усмехнулась. Докатился дядюшка до ручки, ничего не скажешь. Даже эти им – потным и неопрятным - брезгуют.

Медведь шевельнул ухом раз, другой и открыл глаза. Настя по-прежнему не двигалась, только на лбу выступила испарина. Но вот зверь дружелюбно ткнул сестрёнку носом в ладонь, и у Саши перехватило дыхание.