Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

4

От Малашки Пыжиной пахло потом, квашеной капустой и табаком. Но доктор Веласиус не кривился, даже когда заглядывал ей в широко раскрытый рот. Хотя Саша помнила ещё с прошлого дежурства, что там не хватает минимум половины зубов, а остальные в весьма неприглядном состоянии.

- Маланья, курево надо бы тебе забыть, как страшный сон, иначе и последние зубы растеряешь, - сказал, наконец, доктор, вытаскивая из её рта деревянную палочку.

Малашка захлопнула рот, брезгливо почмокала толстыми губами.

- Вы мне это в каждый приход говорите, батюшка дохтур! Не могу я, душа просит. Один хрен помирать нам всем, и курящим, и праведникам. Можно подумать, мне на том свете с Боженькой целоваться придется. А черти в аду, небось, и не к такому привыкшие.

И она хрипло засмеялась. Здоровенные титьки, лежащие на выпирающем от постоянных родов пузе, заколыхались под рубахой.

- Вы бы лучше дали чего-нибудь, чтобы голова апосля вишнёвки наутро не болела, чем пасть мне кажду неделю разглядывать, будто я под язык золотой червонец спрятала. Нету тама болячек никаких.

- Зато у плотника Киверца есть, - доктор многозначительно поднял брови. – А он клялся и божился, что его аж трое привечало в вашем околотке по ночам – ты, Агафья из прядильного цеха и продажная девица Неонилла из весёлого дома на Скопцевых Углах...

- Вот подлец! На меня-то чего напраслину возводить? – сердито всплеснула ручищами Малашка, но заплывшие глазки её нехорошо забегали.

Доктор помолчал, глядя в окно. Саша невольно залюбовалась его узким точёным профилем, походившим на тот, что чеканили на древних монетах. Любовалась, конечно, безо всякого постыдного умысла – Якову Меркурьевичу было хорошо за пятьдесят, его старший сын приходился ей ровесником. Просто здесь, в самом паскудном отделении госпиталя, любоваться больше не на что.

А хотелось, до отчаяния хотелось! Красивых людей вокруг. Подтянутых, с ясным взглядом, одетых не вычурно, строго и при этом нарядно. Уютных гостиных с диванами, покрытыми зелёным бархатом. Маленьких чашечек на столе, из иноземного фарфора, такого хрупкого, что нельзя было его хватать всей пятернёй без риска раздавить меж пальцев и порезаться. Расписанных эмалью и золотом, каждая посудина всего на несколько глотков.

Но чтобы при этом стояла на столе пышная кулебяка, от которой исходит тёплый добрый дух, баранки с сахаром и тмином, шоколадные конфеты. И какао, да непременно ван-гуттеновское. Другого маменька не признавала. Теодор – тоже.

И чтобы снег падал с небес хлопьями размером с детскую ладошку. Покрывая деревья, что стояли по обочинам растрескавшейся мостовой, грязь и лошадиный навоз. Укутывая крыши бедняцких кварталов, бань, кожевенных мастерских, от которых и днём, и ночью несло вонючими красителями. Если не скрывая совсем, то хотя бы приукрашивая суровую реальность.

Но нет, уже который день на головы прохожим и извозчикам сыпалась ледяная крупка. Даже чародеи из Погодного бюро разводили руками – такая в нынешнем году аномалия. Слишком много магии разлито в воздухе, слишком много её тратится на подчинение природных стихий и заделывание прорех в межмировой материи. И не тратить нельзя – лезет и лезет с Той стороны всякая нечисть. А за ней и чёрный мор, и холера, и огнёвка, и иная дрянь...

И только срамные болезни прекрасно распространялись сам по себе. Исключительно из-за человеческой похоти, помноженной на скудоумие.

- Зараза, что у Киверца нашли, однажды выкосила весь соседний континент за четверть века, - сказал доктор Веласиус, по-прежнему глядя в окно. – Но тогда люди ещё не умели пробуждать и поддерживать в себе Искру. А значит, не знали ни защитных амулетов, ни пилюль с камедью, ни киноварной микстуры. А тех, кто выживал, поражала спинная сухотка. Дело твоё, Маланья, ты женщина взрослая, сама решаешь, как тебе жить. Но у тебя муж и дети. Едите вы из одной посуды, вытираетесь одним рушником. А если супружник узнает, то...

- Не узнает, батюшка дохтур! – побледневшая баба помотала головой, отчего платок сполз вниз, открывая жидкую косицу, скрученную на затылке. – Брешет Густавка, зуб даю! Он же чухонец, они все врать горазды, такая уж натура подлая! Спать не ляжет, пока на честного человека напраслины не возведёт!

А затем подумала немного и добавила упавшим голосом.

- Но ежели вы считаете, что микстурка ента ваша для укрепления здоровьичка поможет, так давайте! И сама попью, и домашним в щи подмешаю... Не вру, ей-Божечки!

- Считаю, - после минутной заминки ответил доктор Веласиус. – Всем по чайной ложке в утренний чай, натощак. Можно с мёдом, иначе горькое, дети пить не будут.

И он извлёк из ящичка под столешницей флакон тёмного стекла с притёртой пробкой.

- Повеселили, батюшка дохтур! - хрипло рассмеялась Малашка. – Это баре чаи с кофеями по утрам гоняют. А нам некогда. Без выкрутасов выпьют, а ежели плеваться удумают – ложкой по лбу, и вся недолга. Мне некогда с ними цацкаться, с обормотами, работу работаю!

Баба проворно сгребла выданный флакон, сунула его в вырез рубахи, аккурат промеж грудей, и пояснила.

- Чтобы не увидал никто, а то народишко-то у нас поганый, у себя в углу пёрднет кто, так к обедне уже весь город будет судачить, мол, корова дристливая весь город пере...

- Достаточно, - не выдержала Саша. – Маланья, ты на работу вроде бы спешила?

**
Дорогие читатели, я очень рада вашим добрым словам и тому, что история вас заинтересовала :)
Я очень люблю нашу этнографию и стараюсь показать быт людей таким, какой он был - конечно, с учётом поправки на жанр фэнтези. История здесь альтернативная хотя бы из-за магии и оборотней, но подобное могло случиться в любом медучреждении "для бедноты", особенно в деревнях. И поговорка про корову действительно существовала. Дальше будут ещё - тоже достоверные.