Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

6

А вот поди ж ты – увидел парень юную Сашеньку Усольцеву на рождественской благотворительной ярмарке, где воспитанницы училища продавали рукоделие в помощь сиротскому дому, и влюбился накрепко. Таскал ей лилии да крокусы с дорогущего цветочного рынка у подножья Университетского холма. Навещал, когда она изредка простывала, сидел у постели ровный и подтянутый, закованный, как в доспехи, в узкую парчовую тужурку с воротником до самого горла. Держал её за руку, и только, большего себе не позволял. Стыдно признаться, но даже инициатором их близости стала она, Саша. Ещё и до свадьбы! Что на неё тогда нашло, что заставило позабыть о правилах приличия – сама не знает.

Вдобавок её не покидало ощущение, что Теодор просто уступил. Потому что сам много раз говорил, что плотские утехи не главное в отношениях. Важнее всего – родство душ и стремлений, единое мнение по всем вопросам.

И она соглашалась. Как можно было не согласиться? Ведь любила его пуще жизни – такого умного и красивого, словно сошедшего с полотен художника Золотой эры. Высокий лоб, огромные светлые глаза, узкие черты лица, длинные кудрявые волосы, перехваченные лентой на затылке с нарочитой небрежностью – Саша могла любоваться им без устали. Он снимал специально для их встреч и занятий дорогущие нумера близ центральной площади. Жить вместе они до свадьбы по понятным причинам не могли, но родители с обеих сторон не препятствовали ни развитию их отношений, ни помолвке. Если о чём-то и догадывались, то молчали.

Саша часами могла сидеть в кресле, наблюдая за любимым. Как ходит, как ест, как корпит над учебниками, пробуя новые заклинания. Самой большой радостью было помогать ему в тренировках с человеческим нутром. Она охотно давала прикасаться к себе чутким пальцам, изучавшим потоки колдовской силы, что текли в её теле, и расстраивало её лишь одно – что в любви таким же нежным он не был. «Стесняется, - думала она, – мы ведь ещё не женаты. Для науки-то все мы храбрые, и перевязок не боимся, и крови, и гнили. После свадьбы непременно осмелеет!»

А потом случился май, очередной разрыв ткани мироздания. Куча нечисти на улицах Николасбурга – и пришедший за ними чёрный мор, от которого люди умирали быстро и в муках, прямо на глазах у близких и родных. Проклятая зараза впервые начала страшную жатву одномоментно с приходом умертвий и кровососов.

В одну ночь погибли десятки сильных колдунов, что служили государю-императору верой и правдой. Тела их, обезображенные, обглоданные и выпитые чудищами досуха, нашли утром. Саша пыталась прикрыть своим даром не только их околоток на тридцать домов, но и всю северную часть города. Защитить от чёрного мора крохотный домишко на две-три комнаты умел колдун любой специализации, даже самый хиленький. Но она-то лучшая лекарка на своём потоке, в ней силы больше, чем у иных опытных чародеев!

Ей повезло – потеряла сознание перед тем, как распрощаться с жизнью от остановки сердца. А ещё Теодор запретил ей в тот день выходить из дому, поэтому колдовала она в помещении за дубовыми дверями, за закрытыми ставнями. До неё ни один кровосос просто не добрался.

Теодор же с остальными пошёл туда, в самую гущу.

Никто из них живым не вернулся. И ни одного уцелевшего тела так и не нашли. От Теодора осталась кисть левой руки. И кровь, много крови. Саша, как ополоумевшая, ползала по развалинам – на место, где происходила бойня, рухнули в ту ночь сразу два каменных здания, что стояли по обеим сторонам улиц. Очевидцы потом рассказывали – выла в голос, вцепившись в найденную конечность.

А затем снова рухнула, едва ли не замертво. И очнулась лишь к концу лета – в императорском госпитале для покалеченных чародеев. Тогда же и узнала две вещи: в Николасбурге половину мая и весь июнь бушевал чёрный мор, унёсший жизни трёх тысяч человек.

Пронумерованные в столбик имена и фамилии на сухой жёлтой бумаге отчёта императорской канцелярии, что ходил ходуном в её трясущихся руках. За каждой безликой циферкой – чьи-то близкие, друзья или любимые. Саша насчитала десяток своих – родители, нянька Груня, что жила в поместье и после того, как воспитанница стала взрослой («Вот твоих деток, Санечка, выращу, а там и на покой», - любила шутить она), дворник Тимофеич, которому на старости лет некуда было идти, и он так и оставался у доброго хозяина: жил у тёплой печи в кухне да тешил дворню развесёлыми сказками, ну и валенки латал. «С меня хоть какая-никакая польза имеется, не зря хлеб ем», - всё повторял он, сидя у окна с шилом и дратвой в руках и подслеповато щурясь на солнечный свет. Повариха с детьми. Конюх Ивашка.

Остальные разбежались из столицы, бросив поместье с распахнутыми воротами. Самое дорогое вынесли банды мародёров, с которыми не успевала справиться полиция. Увели лошадей, утащили в вышитых скатертях фарфоровую посуду, рылись в матушкиных сорочках и платьях. Даже оконными стёклами и дубовыми дверями не побрезговали.

Остатки поместья вместе с землёй ушли с молотка – в оплату за её лечение. Неудивительно, цена их была невелика – служивым Чудищного приказа на лапу брать было негде и не за что, да и брезговал отец взяточничеством. Потому и жили сытно да радостно, но и без особого лоска. Зато два месяца пребывания в лучшем столичном госпитале любому бы обошлось в целое состояние.

Последней соломинкой, едва не переломившей ей хребет, как тому хрестоматийному верблюду, стало скорбное откровение маг-лекарей: чародейская сила Саши в ту ночь выгорела едва ли не дотла.

- Некоторые крохи мы вам восстановили, хоть как-то себя прокормите, - говорил ей старший медикус Анатолий, виновато пряча глаза. – Зуб залечить или воспаление небольшое снять – запросто сможете. Но часами латать раны, особенно боевые, больше не получится. Простите, Александра Игоревна. Мы сделали всё, что могли. Искра в вас едва трепещет, и природная сила проходит через ваше тело сплошным потоком, не накапливаясь. Ещё не придумано от такой напасти ни зелий, ни заклинаний...