Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

7

Настя с сестрой, едва вставшей на ноги, целыми днями пропадали на кладбище: сажали цветы, полировали кресты до блеска. Как будто залитые слезами трогательные незабудки на могилках могли вернуть родных хотя бы на сутки.

А потом началась новая жизнь. Проклятая новая жизнь, от которой иногда хотелось спрятать голову под подушку, словно малое дитя, и кричать – от обиды, гнева и страха. От умной девочки, которая вела себя, словно истинная дворянка и всегда умела держать чувства в узде, осталась выгоревшая дотла баба – во всех смыслах выгоревшая...

...Саше сделалось дурно. Ноги подкосились, и она тяжело осела на обшарпанную лавку, стоявшую в коридоре госпиталя – аккурат у кабинета для лечения срамных болезней. Здесь Яков Меркурьевич принимал самолично, не подпуская и близко никого из женщин в рабочие часы. И правильно делал, ибо клиентура приходила самая разная, порой из дворянских родов. Не дай Бог, разболтает какая-нибудь глупая бабёшка из поломоек, кто сюда таскается за микстурами, проблем не оберёшься!

Но сейчас дверь была открыта нараспашку, у порога растекалась лужа с хлопьями мыльной пены, от которой валил пар. Внутри кабинета раздавался деловитый и проворный «шурх-шурх» тряпкой по полу, вымощенному мрамором, и тоненькое пение: Оленька Бежина, соседка по доходному дому, мыла полы. Саша самолично сюда её устроила: отец девицы сгорел в одночасье от того же мора, а мать-золотошвейка от горя плакала так много и долго, что едва не ослепла, и работать полноценно больше не смогла. Измученная Оля, у которой подрастали ещё два младших братишки, готова была идти в весёлый дом, ибо никуда девицу её возраста и красоты без рекомендаций не брали. А потом, заработав семье пропитание, удавиться от позора.

Саша вмешалась, обругала девчонку на чём свет стоит за малодушие, а затем долго слушала горестные всхлипывания: «Ну вот что прикажете делать, Лександра Игоревна, коли матушку боль мучает, да с каждым днём всё хуже, Стенька в зиму босой, а Николашке и штанишки пошить не из чего, всё на лечение батькино ушло... На подённый труд меня брать не хотят, на рынок тоже – слабая шибко, в прислуги – тем более, боятся, что хозяина непременно соблазню...»

Тогда Саше стало очень стыдно. Как ни крути, ей повезло больше – у неё было ремесло, которое прокормит всегда и везде. Крохи дара ведь при ней, на кусок чёрного хлеба да на капусту в щи всегда заработает. И заботиться о малых да немощных не надо.

Вот и устроила Оленьку мыть полы в госпитале. Денег за подобный труд давали поменьше, чем в борделе, но зато без поганых последствий, без риска для жизни и здоровья. И без позора на всю ивановскую.

Совестливая Оля платила благодетельнице той же монетой – забегала в гости, приносила горячий хлеб и рассыпной чай в свёртке из серой бумаги, помогала с уборкой, когда дядька буйствовал, бил посуду и ломал мебель. Неистово молилась, чтобы Бог послал Авдею Игнатьевичу разума – ведь стыдобища какая, две незамужние девицы честно служат, одна в библиотеке, вторая в госпитале, деньги грошик к грошику откладывают на пропитание, на дрова да одежду по сезону, а тот, кто должен их беречь и любить, большую часть заработанного спускает на услада-зелье.

«Может, потому и подалась Настя на медвежий отбор невест, ничего мне не сказав, просто перед фактом поставила, - крутились в голове мрачные тяжёлые думки. – Поняла, что там хоть сытая будет да в тепле. А что с оборотуном койку делить да детей от него рожать – так они хотя бы внешне хороши и не вонючие. И зелье да хмель, люди говорят, не употребляют сверх меры, а тут мало ли, какой мужчина в женихи попадётся... На лбу ведь об их недостатках не написано.

Но выйдет Настя замуж – и мне придётся в одиночку с этой рожей слюнявой годы коротать. А когда от услады ноги отнимутся – и ухаживать. Мыть, обстирывать да кормить».

Её аж передёрнуло. Ни за что на свете! Лучше уж тут поселится, готова койку поставить хоть в коридоре или в каморке со швабрами. Леший с ними, с купленными дровами. Ей собраться – только подпоясаться. Один салоп меховой остался, пара платьев, да сколько-то исподнего белья. Остальное или обветшало совсем, или дядька взял втихушку да перекупам сбыл. Котишку полосатую с улицы как-то приютила, и та сбежала, не выдержав бесконечных криков да топанья. Мальчишки дворовые её порой замечали в окрестностях, но поймать так и не сумели. Может, и к лучшему. Куда её нести, снова в этот ад в каморке под самой крышей?

- Вы кто?! – вдруг ахнула за стенкой Оля, громко и испуганно. Звякнула дужка металлического ведра, раздался плеск.

- Ннне ш-ш-уми, милая, - раздался в ответ заплетающийся мужской голос. Саша с тревогой вскочила с лавки.

В этот кабинет – единственный во всём госпитале - вела ещё одна дверь, прямо с улицы. На ночь здесь устанавливали сторожевое заклятие, чтобы грабители не влезли в поисках ценных вещей. Тут одних приборов заморских на тыщи денег!

А днём через неё входили те, кто по понятным причинам не хотел светить лицом перед другими пациентами.

- Якова Меркурьевича вам позвать? – пискнула тоненько Оля. В дверном проёме качнулись её застиранные юбки – девица пятилась спиной к выходу.

- Н-не надо, - выдал с заминкой невидимый пока посетитель. – Такая ты славная, такая миленькая. Стой, давай поговорим...

Саша быстрым шагом обогнула мыльную лужу и вступила в кабинет.

Здесь всё сверкало чистотой, от намытых до блеска оконных стёкол до пола, на котором таяли мокрые следы. Подоспела Саша вовремя – к юной и хорошенькой, как куколка, Оленьке уже тянул лапищи обер-полицмейстер столичной городовой службы Савелий Горохов. Пальцы его тряслись, как у больного падучей, мутные глаза нехорошо поблёскивали.