Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

9

Рассветный вокзал встретил их людским гомоном, пением птиц, обосновавшихся под крышей, и зычными голосами лотошников, которые сновали между теми, кто встречал и провожал, предлагая ватрушки с творогом и чай. Саша поёжилась, кутаясь в салоп – широченный, на подкладке из ваты и сатина, он практически не грел. Мало того, что сам покрой позволял вольготно гулять под ним всем ветрам, так ещё и не по размеру.

Да уж, осунулась она за три года. Никого на свете не красят горе и нужда.

Как назло, в дверях образовался затор – взмокшие и красные от натуги носильщики протаскивали внутрь тележку с огромными баулами и пожитками. Рядом с надменным лицом стояла младшая дочь фабриканта Барановского, высокая и пухлая Андромеда. Вокруг вились сразу три бабы в новёхоньких ситцевых платьях: поправляли на груди госпожи жемчуга в три ряда, совали под нос надушенные платки. А та стояла с кислой миной, показывая всему миру, как тошно ей здесь находиться, среди пыли, грязи и немытых простолюдинов.

Из другой двери, что работала на выход, шагнул вертлявый служка с такими пышными усами, что они прикрывали половину щеки.

- Барышня, господа оборотуны билеты чужим не дают-с, вас лично просят явиться.

Андромеда надулась ещё пуще. Затем скользнула взглядом по ожидавшим своей очереди Саше с Настей и с презрительной гримасой закатила глаза.

О спесивом характере девицы был наслышан весь Николасбург. Неудивительно, что вокруг ошивались лишь охотники за приданым. А берендеи сами богаче иных королей, целебной водой да древесиной со всеми государствами торгуют.

И Саше в очередной раз стало стыдно за свой неказистый вид. За старый и уже потёртый на руках салоп, за меховую муфточку, не подходящую к одежде ни по цвету, ни по виду. Да и внешность оставляла желать лучшего. Сестрёнка-то у неё хорошенькая: густая русая коса ниже пояса, глаза зелёные, лукавые, телом ни худа, ни толста, но во всех нужных местах округлая. И вид с самого детства умудрилась сохранять невинный-невинный. Её хотелось защищать и оберегать всем мужчинам в округе от мала до велика. Даже мальчишки-хулиганы, жившие неподалёку от их двора, её никогда не дразнили.

А сама Саша всю жизнь в приличном обществе среди тонких и белёсых дам, изводивших себя питьём уксуса и прочей дряни, выглядела словно уличная гадалка. Волосы тоже густые, но чёрные, как перья грача. Глазищи цыганские - огромные, пронзительные и холодные. Порой безграмотные и малоумные бабы, пришедшие в госпиталь доктора Веласиуса, при встрече с ней украдкой плевали через левое плечо – а ну как посмотрит и порчу наведёт?

И фигура... не за что ухватиться, как однажды обидно заметил нетрезвый посетитель. Тогда Яков Меркурьевич его за поганые речи погнал из кабинета, но Саша всё равно ходила расстроенная до самого вечера.

Только Теодор обожал её такой, какая есть. И она практически смирилась с тем, что нового жениха у неё никогда не будет. Да и на кой ляд он нужен, если сердце до сих пор кровоточит от тоски по скоропостижно ушедшему любимому?

«Видел бы он сейчас, как низко я пала», - с печалью думала Саша, заходя, наконец, в двери вокзала. Андромеда с няньками ушла далеко вперёд, носильщики складывали баулы в высоченную кучу у рыжей кирпичной стены. В одном из узлов, похоже, была снедь в дорогу – на ткани набрякали прямо на глазах жирные пятна, в воздухе витал аромат печёной курицы. Вокруг сновала разношёрстная и пёстрая толпа, от пузатых богатеев в нарядных зипунах до скромных мальчишек-носильщиков, облачённых порой лишь в дырявые кацавейки.

Настя же не обращала на сестрину печаль никакого внимания, шагая между брошенными на пол потёртыми кожаными саквояжами. Лицо её сияло от восторга и предвкушения – она никогда ещё не выезжала за пределы столицы, и к путешествию относилась, по мнению старшей сестры, очень легкомысленно.

Но Саша, конечно, не стала ничего высказывать – зачем расстраивать и её, и себя? Уж поводов для переживаний им наверняка хватит с избытком.

Они шли к комнате для отдыха состоятельных путешественников, где берендеи выдавали потенциальным невестам и сопровождающим лицам билеты и провиант в дорогу. Ехать-то часов шесть, не меньше, и это только до конечной станции, до входа в лесную чащу. А сколько ещё потом добираться – одному Богу известно.

- Снова ты, - неприятно сощурился Радим вместо приветствия, когда она открыла дверку.

- Снова я, - спокойно согласилась она. – Имею право. Я барышне Анастасии Сувориной двоюродная сестра. И уж защитить её от любых напастей смогу. Как раз по совету Ждана Будимировича – заклинанием в лобешник.

- У нас в городище злая ворожба запрещена, нарушителей отправляют в холодный поруб, - поднял брови берендей.

- Значит, возьму с собой салоп. А сестру я на чужого человека не брошу, тем более, с вами, - Саша подумала и мстительно добавила. – Может, вы там её сожрёте.

Жёлто-рыжие глаза оборотуна опасно блеснули, но тут подал голос ещё один берендей, помоложе, сидевший на ящике в углу.

– Отчепись от девиц, Радим. Ты всю дорогу сам не свой, не иначе как злишься, что уже женат, и невесты человеческой тебе не достанется, - и он ухмыльнулся. – А дядька Ждан ещё позавчера сетовал, мол, хорошо бы и чародейку с младшей сестрой забрать, а то позорище какое, геройская покалеченная девица прозябает в нищете. У нас, мол, хоть отъестся, а то худая – в чём только душа держится?