Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

10

Для невест и их помощниц берендеи выкупили целый вагон второго класса – с удобными сиденьями, оббитыми серым сукном.

Сами же обосновались в первом классе, чем изрядно возмутили Андромеду Барановскую и ещё с пяток дочерей богатых лавочников. Они бесцеремонно прогнали с купленного места молчаливую рыженькую девицу, ехавшую с двумя младшими братьями, уселись на несколько лавок, стоявших через проход, и начали шуршать веерами и пышными юбками из тафты и шёлка. А ещё - громко перешёптываться, обсуждая нахальство оборотунов, посмевших не предоставить барышням их сословия лучшие в поезде места, и своих попутчиц, которые не вышли ни происхождением, ни тугой мошной папеньки.

Рыженькая девушка увела ревущих мальцов к невестам попроще, в самый конец вагона. Тамошняя публика оказалась гораздо добрее, и вот уже мальчуганы обгрызали по очереди здоровенного леденцового петушка на палочке, которым угостила их пожилая тётка с рябым и некрасивым, но очень добрым лицом.

- С дочкой сама поехала, няньку-то взять неоткуда и не на что, - простодушно рассказывала она соседкам, сидевшим напротив. – Может, господа оборотуны меня на службу какую пристроят, позволят остаться на подольше. Говорят, они челядь свою сытно кормят и платьем оделяют от щедрот. А у нас никуда не берут. Ещё и издеваются, мол, ты старуха, помрёшь у нас, потом жандармы замучают проверками...

Саша молчала, уставившись в окно. За стеклом, мутным от грязи, белели равнины с вкраплениями чёрных изб. Будто кто швырнул горсть угольков, и они рассыпались по снежной целине абы как, где кучно легли, где попарно, а где и поодиночке. И над ними – пасмурное небо, затянутое свинцово-серыми тучами. Тоскливо, куда взгляд не кинь.

«Рождество же через два месяца», - вспомнила она и пригорюнилась. Родители любили этот праздник, и она тоже.

До сих пор помнила, как матушка водила её к заутрене, где пахло воском и дымной сладостью. Как пел хор в самом большом столичном храме, как крестились узловатыми от тяжёлой работы пальцами богомолицы, старенькие, сухонькие и согнутые к земле. Нянька Груня говорила, что это грехи их так к земле пригибают, но Саша не верила. Отец ведь рассказывал, что среди городских купцов полно обманщиков да жуликов, и что-то никто из них к земле не гнётся. Как раз наоборот – пуза себе отрастили, аж согнуться невмочь. Так и ходили, задрав голову к небесам и выпятив животы, подвязанные богатыми алыми кушаками.

А потом Саша выросла, отучилась на медикуса и поняла окончательно, что пригибает людей к земле тяжёлый труд, нужда и горе, никак не грехи. И с печалью узнала, что в Николасбурге женщине не найти хорошей работы, если она не умеет хоть немного читать и писать. Угробит здоровье в холодных и пыльных фабричных застенках, изойдёт чахоткой или ещё какой дрянью, не дожив и до сорока лет.

И ей вдруг очень захотелось, чтобы дочка несчастной женщины всё-таки вышла замуж в берендеевом краю. Мать свою она точно не бросит, будет та век доживать в тепле и сытости, даже если и не разрешат ей остаться в Росслави.

А здесь, если муж попадётся такой же, из трущоб, лишний рот станет семье обузой. Особенно когда его обладательница не сможет трудиться и приносить в дом хоть какие-то гроши.

«Наверняка Ждан Будимирович не в первый раз везёт с собой городскую бедноту, раз так обо мне распереживался, - продолжала она размышлять. – И баб этих навидался с горочкой. Они ж почти ежегодно невест в Николасбурге и окрестных деревнях набирают. А в этот раз прямо много, в той комнатушке без малого пять десятков свёртков с едой на столе лежало. Даже если по одному невесте и сопровождающей тётке, уже получается двадцать пять. И наверняка мы не первыми пришли, часть уже пораздавали...»

Настя сидела напротив через столик, и нежное её личико тоже было омрачено нелёгкими думами.

- Санечка, как думаешь, когда испытания начнутся? – вдруг тихонько спросила она. – Наверняка на рукоделия смотреть будут, я шить умею, а остальное – не очень... Если надо петь-плясать, я ещё худо-бедно справлюсь. А вдруг им богатые невесты нужны?

- Дадут отдохнуть, наверное, с дороги хоть денька два-три. А насчёт богатства... Тогда остальных бы не взяли, - Саша мотнула головой в сторону девиц в конце вагона. – А ограничились бы этими... курицами разряженными.

- Бесстыжие, - Настя гневно надула щёки. – Мы здесь все равны, а они смотрят на других, словно на чернь, и ведут себя также! Небось, и среди оборотунов начнут павами похаживать, притворяться, а сами козни будут строить, соперниц позорить.

- Видать, поэтому Ждан Будимирович и велел взять с собой тётку побойчее, чтобы защищали хоть как-нибудь претенденток на руку и сердце богатого жениха. Но девица, которую они прогнали, едет одна и с малыми...

- Она исключение, я слышала, как берендеи говорили, мол, совсем в людской столице дела плохи, девки уже на коленях умоляют их взять. В противном случае, если в весёлый дом не хочешь, хоть с голоду помирай. И, мол, дядька Ждан совсем уж сердцем размяк, забрал в этот раз девку без няньки, зато с малолетними братьями. И добро бы тоже девчонки были, невестами бы стали со временем, а то ж пареньки, толку с них никакого. Разве что на конюшню служить отправить, как подрастут чутка...

- Знаешь, лучше на конюшне, чем на красильной фабрике. С лошадью подружиться можно, если животное любишь, оно это почувствует непременно. А с владельцем фабрики не договоришься ни о чём, он о прибыли думает, им плевать на работников, - Саша поджала губы. - Один помрёт, не дотянув до совершеннолетия, так не беда – за забором на его место десяток стоит. А городская беднота ещё нарожает. Сколько мы их таких лечили в госпитале, все с хроническим кашлем уже к восемнадцати годам.