Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

11

Саша подскочила с места, будто неведомый злодей ткнул ей шилом в зад. Добежав до женщины, торопливо опустилась перед ней на колени и вжала пальцы в место ближе к пупку, шепча заклятие.

Вблизи от вошедшей ещё и дурно пахло – старой слежалой одеждой с чужого плеча, в которой много работали, а потом бросали валяться в пыли. Зато дитя изнутри тут же приветственно толкнулось пяткой Саше в ладонь. И она с облегчением выдохнула, а затем забормотала успокаивающе.

- Тише, тише. Что бы у тебя ни было, ребёнок жив. Где болит, ну? Скажи мне.

- Везде, - со слезами забубнила та, цепляясь Саше в ладонь. – Дохтур городской сказал, не доношу до срока, скину, ежели поеду. А как не поехать, коли мамке в деревне плохо, колода на неё рухнула и обе ноги придавила, не ходит теперь...

- Да если бы и скинула, невелика беда, - раздался с начала вагона ядовитый голосок Андромеды Барановской. – Отец говорит, они все заразные, и зараза та детям передаётся, отчего они больными да уродами растут. Другого родит, дурное дело нехитрое.

- Не надо ей другого рожать. Вона какая страшная, на неё и так, небось, с пьяных глаз позарились, - скривилась её товарка в дорогом салопе, подбитом бархатом и горностаевым мехом. – А эта перед ней, как перед Божьей матерью – на колени...

Женщина беззвучно заплакала, утирая слёзы краем платка. Лицо её раскраснелось и сделалось ещё некрасивее. Саша едва успела подняться на ноги, как с места вскочила та самая рыженькая девица.

- А вам, барышни, срамно должно быть! - выкрикнула она, дрожа от ярости. – Ладно меня с места погнали, я не гордая, хотя все мы перед господами оборотунами равны, все кандидатки, но отказывать в помощи больным да бедным – нельзя! И судить, кому надобно родить, а кому нет – не ваше дело! Не примеряйте на себя роль Господа, не берите грех на душу!

Барышни разом выпучились, а затем позеленели от злости, отчего стали похожи на жаб. Но промолчали – спорить с «простячкой» было ниже их достоинства.

- А ты, Устя, тоже шибко не лезь, - вдруг отозвалась соседка рыженькой. – Барышни правы. Грязь с неё кусками так и валится, небось, неряха, каких мир не видывал, а ты её жалеешь. А ежели она нас тут всех вдобавок перезаражает?

- Нет сил у меня постираться, болит нутро уж который день, - едва выдавила из себя плачущая баба, но Саша не дала ей договорить.

- Ответственно заявляю, как дипломированная лекарка, - повысила она голос, да так, чтобы слышно было и в противоположном конце вагона, - что следы оспы не более заразны, чем чужая спесь и кичливость. А, хотя, погодите! Кичливость заразнее, половина вагона уже ею охвачена, как я погляжу.

- Лекарка, - воскликнула с издёвкой Андромеда Барановская. – Понаберут с улицы проходимок, а они потом нас то ли лечат, то ли калечат...

- Уводи её отсюда, раз ты лекарка, - замахала руками её служанка, дородная баба с бисерными бусами на пышной груди. – Али не видишь, знатные особы страдают?! Поплохеет кому из них, так и помочь будет некому, ты вся об эту оборванку испачкалась!

На этот раз Саша не стала сдерживаться. Совершенно осознанно щёлкнула пальцами, активируя бытовое заклятие, позволяющее потушить свечи в комнате, не вставая с постели. Даже её крохотных силёнок хватило, чтобы от резкого дуновения ветерка затрепетали юбки у барышень, зазвенела посуда на их столике, а девицы попроще хором вскрикнули от испуга. Только нищенка лишь вздрогнула, но прижалась к Саше ещё крепче.

- Знатная особа в этом вагоне только одна, и это я. Так что сделайте милость, попросите своих барышень замолчать. А то не ровен час и до государя-императора дойдёт, как дочки торгашей и лавочников ведут себя при дворянке, награжденной за доблестную лекарскую службу медалью святой Евгении!

Никогда она не любила хвастаться ни происхождением, ни наградами. Тем более, полученными за дело, с которым она не справилась. Не закрыла, не защитила город от чёрного мора...

Но беременная баба с трудом держалась на ногах, и нужно срочно решать – или высадить её на ближайшей станции (и, скорее всего, оставить без какой-либо поддержки, ибо лекарей для самого бедного люда вне столицы и с огнём не сыщешь) или искать помощи у берендеев. И лучше бы эти чванливые персоны не мешались под рукой.

Решение пришло в один момент.

- Пойдём-ка, милая, к господам оборотунам, попросим содействия. Уж глоточка живой воды не пожалеют, я думаю. А там и до дому доедешь потихонечку... Лекарь хоть какой-то в вашей деревне есть? Или повитуха?

Обессиленная женщина только закивала в ответ. Настя подскочила с другого бока, взяла несчастную под руку.

- Там ещё детвора в вагоне нашем плакала, животики у них болели, никак от голода. Сами с мамкой едут к деду на поминки, на билеты деньги в долг взяли, - едва слышно шепнула оборванка. – Я им остатки своего хлебушка отдала, но на всех не хватило...

- Ну ты даёшь, подруга, - покачала головой рыжая Устя. – А о своём дитятке подумать ума тоже не хватило? Голодная мать ему разве подспорье в деле появления на свет?

Баба оттопырила нижнюю губу, словно сама была ребёнком, желающим заплакать, и Саша поняла, что ей не больше двадцати лет. Просто от болезни да предродовой опухлости выглядит старше.

- Так жалко детушек, плачут же. Я сразу о своём подумала, как он также будет плакать...