Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

13

Через половину часа Саша лениво гоняла серебряной ложечкой остатки сырника по тарелке, изукрашенной алыми бутонами, похожими на птичьи клювики. Как и было обещано, нянюшка Дарьи принесла им чаю с пряниками – уже потом, после розовых и полупрозрачных от тонкости нарезки ломтиков буженины, яиц всмятку, солёных с хреном и укропом груздей, свежей и ещё хрустящей белой булки с ароматным сливочным маслом, осетровой икры и ещё целого ряда других кушаний.

От волнения и восторга, что царил у обеих сестёр в душе после справедливого решения берендеев, они объелись так, что даже дышали с трудом. По-хорошему, тарелку отставить бы в сторону, но Саша, экономившая последние три года решительно на всём и давно не пробовавшая столь вкусной пищи, просто не могла этого сделать.

Поэтому молча наблюдала сквозь стекло, как вокзальные служащие крутятся около растерянных и заплаканных купчих, что застыли возле груды баулов и саквояжей, брошенных прямо на перроне. Как кусает губы соседка рыжей Устиньи, обозвавшая Дарью неряхой, как смотрит в землю, внимая сердитым причитаниям своей тётки. Из вагона речей не слыхать, но по движению губ и выражению лица всё ясно. Как гневно топает ножкой «знатная особа» Андромеда Барановская, но напрасно – никому до её возмущений нет дела. Сама во всём виновата. Получила шиш на палочке вместо богатого жениха или хотя бы сундука с дорогими подарками, даже золотой побрякушки не заслужила. А папенька дома, поди, за уши оттаскает. Не посмотрит, что вымахала дылда ростом выше него.

В коридоре тоже царила кутерьма. То и дело из-за запертой двери купе доносились восхищённые аханья кандидаток, которых с почётом провожали к новым местам, басовитое воркование кого-то из молодых оборотунов и вторившие им попискивания мальцов – братиков Устиньи. Саша тихонько улыбнулась. Небось, такой красоты, как здесь, мальчишки за свою коротенькую жизнь и в глаза не видали!

А скоро столы им накроют, да с белыми кружевными скатертями, да с булками с вареньем, с пряниками, с кофе и какао...

- Надеюсь, Устинья пройдёт отбор, - сказала она вслух. – Хорошая девка, жалко её. Ещё и малых кормить надо.

- Если не получится, я её на службу к себе возьму, - пообещала Дарья, вытирая салфеткой рот. – Дядька Ждан чует хороших людей, абы кого не приглашает, ещё и с нарушением правил. Меня вообще по малолетству купил, и ничего, выросла, замуж вышла...

– Как купил? – обомлела Настя. – Уже сколько лет холопов от барского произвола освободили? Вольными людьми никто не торгует, за это тюремный срок полагается!

– Так у родителя купил, не у барина, – пояснила Дарья, будто рассказывала о совершенно пустяковой безделице, не стоящей внимания. – Я милостыню просила на углу у оперетты – девчонок малых оттуда не гоняли, а состоятельных дам много, кто булочку пожалует, а кто и конфет... А в тот день ко мне вдруг богато одетый мужик подошёл. Как же я струхнула! Мальчишки, с которыми в люди ходили, рассказывали про таких всякое срамное. А он ещё смотрел так... оценивающе. А потом буркнул: «Пальтишко бы тебе новое справить, неужто родители не видят, что это мало?» А я в смех: «Дяденька, ну вы чего? Папка все деньги на самогонку забирает, нету у него на пальтишко. И мамки у меня нету, от чахотки померла. А без самогонки папке никак не можно, он тогда дерётся, а пьяный спать быстро упадёт и за ремень не хватается». У него сразу так лицо вытянулось, вот как у тебя сейчас, Настенька. «А ну, - говорит, - пошли!» Ну и дал папаше кошель с червонцами за меня. И пообещал ещё, что на лучший самогон хватит до самой смерти. Так оно потом и получилось, папаша на вырученные деньги в три горла пил, а как кончились – от горячки помер... А Ждан Будимирович меня отвёл в лавку за пальтишком, а потом целый кулёк пряников у торговки купил, я их за один присест с голодухи съела, и потом всю дорогу до Росслави животом маялась. А там как раз очередной отбор невест был, и в итоге мною едущих в поезде кандидаток испытывали, случайно вышло. Вот кто с блюющим да ревущим пятилетним дитём возился без брезгливости, те и остались.

Дарья расхохоталась, да так, что аж закашлялась. Сёстры кинулись стучать ей по спине, насилу уняли. Но беременную болтушку это ни капли не испугало, наоборот – она глотнула воды и продолжила рассказ.

– Как приехали, дядька Ждан меня своему младшему брату и отдал, у него пятеро сыновей, а девчонки – ни одной. Я так его и звала – батька Волот, а потом просто батька... Любили меня без удержу, кроме самого младшего, Яромирки. Он на год старше всего был, вот нас и определили вместе грамоте учиться. А я как давай быстрее него читать и писать, и учителя меня ему в пример всё время ставили. Он обижался и за косы меня исподтишка дёргал, а я мстила – улучу момент, подкрадусь, кулачком промеж лопаток хрясь! – и бегом. Он за мной вприпрыжку, да так и не догнал ни разу. Но попыток не оставлял. Так и росли, друг за другом бегая. Ну и вот... добегались однажды, – и Дарья с фырканьем погладила выступающий живот.

– А сейчас не бьёт? – с опаской спросила Настя.

– Шутишь? – Дарья округлила глаза. – Пылинки сдувает! У медвежьего народа вообще женщин трогать запрещено. Даже тех, кто тебя, хмельного, из кабака со скалкой на пороге встречает. С мальчишками иначе, их всех драться учат. И на ристалищах, конечно, всяко бывает. Но чтобы дома колотили, как папаша мой родной – да ни в жисть.

Поезд давно уже тронулся в путь, за окошком царили белая пустота и безмолвие. И ни одной избы до самого горизонта, только хилые берёзовые перелески торчали из мокрых проталин, словно волосы из гигантского родимого пятна. Саша слушала нехитрые рассказы Дарьи о том, как жилось ей в трущобах Николасбурга, а потом в Росслави среди оборотунов – и подмечала, что новая знакомица ничего по-настоящему интересного не выдаёт.