Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

19

А после осмотра дома обеих уже ждал накрытый стол с тёплой кулебякой – точно такой, о которой Саша мечтала ещё вчера, с пряниками да творожными ватрушками, и с чаем, который упоительно пах мятой и чабрецом. Затем их с Настей увели в баню на заднем дворе, где крепко сбитые и рукастые девки с медно-рыжими глазами и волосами напарили обеих до такой степени, что тело ощущалось совсем невесомым.

Правда, Саша чутка напряглась, увидев, как девки косятся на неё, а потом переглядываются и хихикают – думала, насмехаются над её излишней худобой. Но затем одна из них спросила, краснея, словно маков цвет.

- Барышня, а зачем вы у себя в столицах волосья на теле дерёте? Это ж срам какой! И холодно зимой, поди, особливо в междуножье...

- Не холодно, - отсмеявшись, заверила их Саша. – И тело пахнет меньше. Но в столице не все этим занимаются, только те, кто на медикусов учился. Мы важность гигиены усваиваем, как слова ежевечерней молитвы – накрепко.

- И мужики тоже? – глаза у девки загорелись. – Поглядеть бы...

- Дура ты, Красавка, - тут же осадила её вторая. – Чего мелешь? Барышни ишшо подумают про нас, что мы непорядошные, а то и вовсе гулёны!

Возвращалась Саша к себе уже по темноте. День выдался утомительным, но настолько прекрасным, что не хотелось его заканчивать. Поэтому она запалила свечку на тумбочке у кровати, облачилась в широченную мягкую рубаху, которую тут носили вместо нижней сорочки, и прилегла почитать перед сном одну из книжек, которые взяла со службы в библиотеке Настя.

Под нежно-розовой обложкой, похожей по цвету на облако сахарной ваты, оказалась такая же сиропно-сладкая история о любви скромной белошвейки и короля небольшого государства. Всю книжку они со вкусом выясняли отношения, в промежутках страдали, что не могут быть вместе, а под конец истории королевский папенька-тиран благополучно помер, и его сынок одним росчерком пера изменил закон, не разрешавший монаршей особе жениться на простолюдинках.

- Выдумают же, - фыркала Саша, переворачивая последнюю страницу. – Кто их в школе учил, писак этих? Никак не можно одним днём изменить целый закон, ещё и единолично, без советников!

Глаза слипались от усталости, и потому она задула свечу, завернулась в одеяло и практически моментально уплыла в объятия Морфея. А вот пилюли, которые прописывал ей доктор Веласиус с той поры, как умерли родители, не выпила – просто забыла.

Неудивительно, что ночью ей снова приснился кошмар, которого она боялась больше всего на свете. Боялась настолько, что не хватало духу даже поделиться с кем-то своим ужасом и попросить помощи. Да и стыдно – добро бы пригрезились ей отцова усадьба, ушедшая с молотка за долги. Или могилы родителей, с которыми она не смогла даже попрощаться.. Или то, что осталось от Теодора – после увиденного она и провалилась в болезнь, из которой её едва вытащили.

Нет, снилось ей то, о чём взрослым людям и поведать неловко.

Огромное ход в подземелье без конца и края, по которому она бежит, не оглядываясь. В руках ничего, кроме фонаря. Пламя колышится из стороны в сторону и вот-вот погаснет. Скудные рваные пятна света пляшут по бугристым стенам. Она бежит вперёд, обливается холодным потом, кашляет от натуги. Лёгкие болят, будто в грудину вонзили нож.

Её бег всегда заканчивается тупиком. Она стремительно оборачивается, вжимаясь в стену спиной, выставляет руки вперёд. И сначала не слышит ничего, кроме своего натужного сиплого дыхания. Но потом...

Шурх-шурх по камням. Скряб-скряб когтями по стенам.

Они идут. Твари, которые погубили Теодора и больше десятка самых сильных чародеев столицы – они идут за ней, за единственной оставшейся в живых, за случайно уцелевшей. Она последняя, и ей неоткуда ждать помощи. Ни единого человека в мире, способного её защитить, не осталось.

- Ты ведь не думала, что с-с-скроеш-ш-шься? – вкрадчиво, по-змеиному, шипит темнота.

Ей некуда деться. Стены сближаются, потолок давит на голову – слишком неторопливо, чтобы подарить ей быструю и милосердную смерть. Нет, мучить её будут долго. Саша всегда просыпается раньше, чем твари выходят из темноты, но отчего-то знает это наверняка.

Гаснет фонарь в её руке, и темнота впереди вспыхивает сотней зелёных голодных глаз.

Они здесь.

И Саша кричит – надрывно, захлёбываясь отчаянием. Падает ничком на землю, разбивает фонарь, острые стеклянные осколки впиваются в плечо, на котором она лежит...

И просыпается, заходясь в кашле.

Она рывком села в незнакомой постели. Щёлкнула пальцами, высекая крохотную искру, запалила свечу и несколько минут пыталась отдышаться.

Затем лекарское взяло верх над простым дуробабьим, и Саша принялась вглядываться в белоснежные подушки с периной, силясь понять, нет ли на них пятен крови. Вдруг у неё чахотка? Мало ли, подхватила от кого-то из нищих посетителей госпиталя, явившихся уже не за лекарством, а просто за облегчением тяжёлого пути к безвременной кончине? Вот уж подарочек будет всей Росслави!

- Санечка, ты чего кашляешь? – заглянула в комнату сестра, уже умытая и причёсанная. – Никак захворала?

- Ничего, - сипло ответила Саша. – Сон дурной приснился, от волнения, наверное.

Настя вошла в комнату и решительным жестом распахнула шторы на окнах. Утреннее солнце задорно подмигивало сквозь морозные узоры на стекле. Будто советовало как следует постучать кулаком по подушке, взбивая пух и выколачивая наружу накопившиеся за ночь переживания и слёзы.