Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

24

Она щёлкнула пальцами, и кончики их полыхнули золотыми искрами.

- Да ты помешанная, что ли? – выпучило глаза существо. Тарелка выскользнула из мохнатых ручонок и со звоном разлетелась по полу бело-голубыми осколками. – Какой я потусторонник? Я тутошний, у Владияра Михалыча на службе состою! Не тронь меня, баба зловредная!

Настя едва успела перехватить её под локоть.

- Погоди, это же... Мама дорогая! – и она прижала ладошку ко рту. – Я про них до этого только на службе читала, всяческие воспоминания собирателей фольклора... Сашка, да убери ты искры с пальцев, ты его пугаешь! Это домовой!

- Он самый, - существо моргнуло веками без ресниц, а затем словно подёрнулось пыльной завесой.

Миг – и встал на печной загнетке дедок в красной рубахе, такой же всклокоченный да бородатый, но уже совсем походивший на человека.

– Гордей Велесович я, кухонный смотритель с дивьей стороны! К вашему терему прикреплённый, себе на горе да убытки! Сказали мне, что девки тут живут исхудавшие да столичным житьём-бытьём умученные, особливо старшая, помочь надобно да откормить... а старшая-то вона какая злодейка, и здоровенного берендея, небось, сама умучает, не поморщится! Убери перст, кому говорено?! Или мамка с тятькой не учили, что стыдно им тыкать в людей?

- Ты не человек, а дух, - тут же поправила Саша. – Пусть не потусторонний, но из-за Кромки всё равно вышедший. И я в тебя не тыкаю, а держу на прицеле. Вычудишь чего – и я вмиг заклятием...

- Говорю же, помешанная, - всплеснул руками домовой, нижняя губа его обиженно задрожала. – Вот не зря говорят, бабам образованность токмо вредит! Одна из всей оравы нынешних невест из училища выскочила, и гляньте-ка – умом тронутая совсем! А ну протри зенки свои бесстыжие да глянь, как следует, чего я не человек?! Как есть человек! А что махонький, так для удобству положено!

- Сашка, домовые от первопредков произошли, - напомнила Настя. – От тех, кто в новом жилище первым умер, и был закопан под порог как охранитель... ну, в совсем стародавние времена. Он нам не навредит.

- Ага, если только не надумает душить ночью, - мрачно кивнула Саша, опуская ладонь. – Смотри мне, Гордей Велесович. Я, может, и зловредная баба, как ты сам выразился, да только исключительно по делу. Уж прости, от вашей потусторонней шатии-братии ничего хорошего не видела.

- А ты нас и не могла видеть, мы в ентих ваших столицах и не обитаем, - домовой задрал круглый и широкий нос, похожий на половинку репки. – Неча там делать, народ в нас не верит давно. По окраинам разве что водимся, и то не везде... А был бы у вас на старом жилище домовой, может, и не отощали бы так! Сестрица у тебя худесенька, не чета здешним бабам, а на тебя и глядеть страшно, кожа да кости!

- Ну и не гляди, - обиделась Саша. – Можно подумать, я этой худобе рада.

Ишь ты! Ратмир Михалыч, местный учёный-инженер, боец княжьей дружины и просто красавец, меньше часа назад смотрел на неё и ничего, улыбался довольно. А тут комок пыли из-под печки выполз, бороды не расчесав, а туда же – кожа да кости, видите ли!

Она отошла к рукомойнику, висевшему на стене, и принялась плескать себе водой в разгорячённое лицо. А когда закончила, домовой уже стоял рядом, протягивая белоснежный вышитый рушник, и лицо его было виноватым.

- Ну это, не серчай, - буркнул он, старательно отводя взгляд. – Полаялись, и хватит. Предупредили меня, что хворая ты, потому как геройствовала сверх меры, дабы народ защитить от поганой нечисти. И что магии теперь в тебе – как муки в сусеках у бедняка, по углам пометёшь, и дай боги, чтобы на того колобка хватило.

И прежде, чем Саша открыла рот, чтобы снова возмутиться, сунул рушник ей в руки.

- На-тка вот, оботрись да к столу садись. Хватит ужо, в берендеевом царстве званым гостям никто зла не желает. Видал я бабёшек, подобных тебе - живёте с оглядкой да с оскаленными зубами, потому как бока мягкие, и за них то и дело тяпнуть кто-нить норовит... Но кусают токмо поганцы, а вы со временем на всех без разбору рычать начинаете. Хорошо оно, что ли?

Саша усмехнулась, а потом неожиданно и для самой себя тоже буркнула.

- Плохо.

- Ну так и я о чём? – просветлел лицом домовой. – Садитесь с сестрицей чаёвничать! Пироги с грибами сытные да с брусникой сладкие, с самого княжеского двора присланы, молочко вот токмо с дойки, груши в меду, орехи печёные... Сама не заметишь, как жирок нагуляешь! А там и тебя взамуж пристроим.

- Не надо меня никуда пристраивать, - махом очнулась Саша. – Я сюда не за этим приехала.

- Ну и ладно, - подозрительно легко согласился Гордей Велесович, расправляя мокрый рушник на деревянной перекладине у рукомойника. – Тады просто ешь от пуза. Князем за всё уплочено, можешь не сумлеваться.

**

Напрасно сёстры переживали, что есть им будет в эти дни нечего. Крохотный домовой с именем, которое больше бы подошло богатырю или княжьему наследнику, избавил их от огромной части хлопот по хозяйству.

Под его началом в доме будто бы всё само собой убиралось, готовилось да стиралось. Только исподнее да чулки Саша с Настей застеснялись отдавать, сами полоскали в тазу, стоявшем в ванной комнате. Тем более, в свёртках на верхних полках стоящего здесь же шкапчика нашлись и куски дамского фабричного мыла, такого ароматного, что запах его оставался на волосах до следующего мытья, и притирки для белизны кожи, и – великое дело! – целая бутылка с той самой живой водой, которой оборотуны торговали со всеми государствами.