Медведь и воронёнок. Лекарка для оборотня

25

- Пять лет без разрывов материи, да это же неслыханное дело! – шептала в тот вечер Настя, пришедшая проведать сестру перед сном. – Вот бы узнать у этого Ратмира Михайловича, в чем секрет!

- Так он нам и сказал, - саркастически усмехнулась Саша. – Можно, конечно, попытаться свести знакомство, но...

Взгляд берендея, серо-синий, пронзительный, до сих пор заставлял её вздрагивать от одних воспоминаний. Странно он смотрел, задумчиво. Будто оценивал. Ещё и ухмыльнулся, зубы показав. И Саша ломала голову, что бы это значило? Она настолько нехороша внешне, что её пристальные наблюдения за боем в княжьем дворе вызвали у победителя лишь веселье? Или же... наоборот?

О таком варианте Саша старалась даже не думать. Не за тем она здесь. А мужик, похоже, охальник. Сами берендеи девиц ищут скромных да стыдливых, а этот в столице куролесил не один год. Небось, и от афиш с тётками в чулках морду не воротил, и от весёлых домов, где устраивали тайные гулянки офицеры из высшего света – тоже.

Расскажет он ей о защите берендеева княжества, ага, держи карман шире! Скорее рассмеётся в лицо и ляпнет похабщину какую-нибудь.

Поэтому она гнала синеглазого красавца прочь из своей головы, добросовестно глотала пилюли, прописанные Яковом Меркурьевичем для лучшего сна и почти не выходила за пределы двора. Настя удрала кататься с горки на следующее же утро, и с тех пор по светлу прибегала только пообедать.

- Мы с девками остальными зазнакомились, хорошие они, - тараторила она, уписывая густые и наваристые щи, деревянная ложка так и мелькала в её тоненьких пальчиках. – Устя совсем славная, к нам молодчики из дружины подкатили на санях пару часов назад, звали на скоморошье представление, что на центральной площади по вечерам дают. Она взгляд в землю, мол, на подобное с детьми ходить нехорошо, там шутят про непотребства всякие. Молодцы ей – так ты дома мелюзгу оставь, зачем они нужны на гулянке? А Устя в ответ губы надула – а зачем мне та гулянка без братишек нужна? И пошла восвояси, дружинники только глазами ей вслед захлопали.

Сама же Саша вдруг поняла, что устала за эти три года так, что и словами никакими не высказать. И слёзы лила в последние недели перед отъездом просто от бессилия. Сейчас ей плакать вовсе не хотелось: по дому она не тосковала совсем, по доброжелательному Якову Меркурьевичу и помогавшим ей соседям Бежиным – разве что самую малость. И, к стыду своему, даже воспоминания о безвременной кончине родителей и Теодоре пусть и не перестали её печалить насовсем, но словно бы подернулись дымкой, стали размытыми и нечёткими.

И самое бы время упрекнуть себя в чёрствости, но душевных сил не хватало даже на это. Саша просто спала, как байбак в норе, и налегала на ватрушки с творогом, которые стряпал к обеду Гордей Велесович. По вечерам лежала в ванне с горячей водой, а днём в ясную солнечную погоду часами сидела на качелях. Тёплых платков в одежном шкафу нашлась масса, поэтому она куталась по самые уши, натягивала салоп и валенки, принесённые им с сестрой следующим же утром после посещения княжеского терема, выходила во двор, опускалась на нагретые солнцем доски, вкусно пахшие еловыми иголками и стружкой, и смотрела в одну точку, пока не начинали слезиться глаза. Иногда раскачивалась, прислушиваясь к поскрипыванию цепей на металлических скобах и птичьему гвалту в соснах, частоколом обступавших двор с трех сторон.

И вела неспешные беседы за чаем с Гордеем Велесовичем. Тот оказался весьма охочим до болтовни и отвечал если не на все, то на многие её вопросы.

- Почему берендеи в Росслави медвежье обличие не принимают? Ни одного за эти дни увидеть не удалось… Если бы доподлинно не знала, что они оборотуны, в жизни бы не подумала, что они могут становиться животными!

- А зачем? – поднимал лохматые брови домовой. – Раньше-то да, человечишки слабее медведёв были. Иногда дурни ваши пёрли на зверьё с рогатинами, да путали, где настояшшый медведь, а где оборотун. Прапрапрадед Ждана Будимирыча, Услад Копатыч, помнится, однажды, перебрамши хмельного мёду, спал в овраге под кустом, от супружницы прятался. А тут охотники из ближайшей деревушки. Да как ткнут его в бочину, а потом ишшо и по маковке. У него и так с утра башка-то болела не по-доброму совсем, а тут эдакое хамство! Ну, он как встал, как в мужика оборотился да вдарил ближайшего охотника по кумполу той же рогулей, тот едва дурачком не остался! Народ к нему с претензиями на другой день явился, мол, вы клятву былым правителям давали, что людей не обидите, а вы вона чего. А Услад Копатыч только скалится довольно в ответ: так я слово держу. Хотел бы обидеть – засунул бы ему эту рогатину в…

От неожиданно прозвучавшего слова Саша подавилась чаем. Домовой кинулся похлопать её по спине, а потом, когда она перестала кашлять и смеяться, со странным вздохом закончил:

- А таперича в людском обличии проще жить. Сам лапы на улице по грязи и булдыганам не бьёшь, тебя лошадь в санях возит. У людишек наряды красивые, девкам особенно нравится. Пироги с ватрушками в брюхе тише да ласковее перевариваются, нежели мясо сырое. Вот и оборачиваются токмо по нужде. Когда сила зверева выгоднее человечьей хитрости. Да и ум у человечка шибче соображает, а медведь – он и есть медведь. Разум-то и воспоминания сохраняются, да всё равно шут его знает, что звериной ипостаси в этот момент захочется.

Лишь на вторую неделю её пребывания здесь Саша ощутила, как ледяной айсберг в груди потихонечку тает, а голову перестаёт сжимать в невидимых тисках. Нет, до выздоровления определённо было далеко, а уж возвращения чародейской силы и ждать не приходилось. Но всё же – в глухом медвежьем краю она впервые за долгое время ощутила себя живой.