Медведь и воронёнок. Сердце пополам

Глава 19

- Пожалеешшшшь! - шипят хором ведьмы, но Купава всего лишь поднимает брови, и ветер усиливается. Полынь с чертополохом сыплются с потолка пришедшим на головы, застревают в седых лохмах. Старухи кричат, трясут волосами – Саша знает, что изгоняющая зло травка обжигает кожу до волдырей.

А ещё поражается силе молодой чародейки. Сама она не знает ни одного колдуна, который смог бы противостоять в одиночку сразу пятерым закромешникам. И сердце невольно сжимается в тревоге. Слишком горда Купава, слишком надменна. Будто похваляется силой перед противниками, демонстрирует всё своё могущество.

А зло ведь редко бьётся лоб в лоб. Оно атакует исподтишка, изматывает, обманывает. Отнимает самое дорогое, чтобы ослабить и заставить мучиться.

Саша уже знает - непременно быть беде.

Снова перед глазами всё вспыхнуло, затем блеснуло водяной гладью. В ней, как в щербатом зеркале, исходило подвижной рябью небо, и ветер качал болотные травы, и цеплялись облака-барашки за отражение колючих берёзовых ветвей.

Саша смотрит вниз с корявого сучка, изумлённо разглядывая в отражении пучеглазую пятнистую морду размером с мужицкий кулак.

Благодать и спокойствие… если бы не бабий плач. Едва слышный, больше напоминающий стон, когда молчать невмоготу от боли, а кричать – нет сил. Женщина лежит ничком на берегу, цепляясь скрюченными пальцами за изодранную траву. Руки грязные, под ногтями земля. Вместо одежды – лохмотья, волосы похожи на пук соломы.

Тем удивительнее смотрится стоящий рядом с ней здоровенный, как скала, мужик. Волосы рыжие, всклокоченные, лицо грубоватое, будто рубленое топором. Не красавец, в отличие от Злата. И наряд чудной – из медвежей шкуры. Длинный, босые ступни из-под неё едва видны. Он сбрасывает странную «шубу» с плеч, и Саша невольно охает – совсем голый!

Застывает от неожиданности и женщина. Испуг в выцветших от слёз глазах сменяется обречённостью: ничего страшнее из того, что уже произошло, с ней случиться не может. А смерти, даже мерзкой и мучительной, она ждёт как избавления.

Но шкура мягко скользит по траве, укрывает грязные, изодранные в кровь пятки, кутает исхудавшее тело. Лопатная мужицкая ладонь с узловатыми пальцами осторожно поглаживает несчастную по макушке. Едва касаясь, словно незнакомец боится, что ненароком раздавит голову как орех.

И женщина вдруг утыкается в неё лицом и вновь дрожит от накатывающего плача. А мужик замирает, не шевелясь. В настороженно-хмурых глазах его проступает изумление, он прижимает свободную руку к собственной груди. Туда, где под рёбрами бьётся сердце.

- Больно, - он выдыхает торопливо, и басовитый голос его разрывает тишину. – Как больно!

- Тебе? – вскидывается плачущая.

- Тебе, - он говорит со смятением, будто не может в это поверить. – Я... чувствую!

И по кряжистому лицу вдруг покатились слезы. Он смахивает их рукой, рассматривает влагу на пальцах с тем же изумлением. Трёт лоб, словно раздумывая, затем решительно встряхивает нечёсаной копной волос и сгребает женщину в охапку. Вместе с собственной шкурой. Уходит по заросшей камышами да рогозом тропе, могучий – спина аж бугрится твёрдостью мышц! – и трогательно-голозадый. Ноги хлюпают по мокрой грязи, оставляя странные следы: то ли человеческие, с длинной пяткой, то ли медвежьи, с толстыми когтистыми пальцами.

Женщина не возражает, и даже почти не шевелится. Только босые кровоточащие ступни, чуть торчащие из тёплой шкуры, покачиваются в такт ходьбе.

Снова всё подёрнулось туманом, уже липким, влажным и по-осеннему промозглым, пахнущим грибами и сыростью. Под лапами у Саши та же толстая и лысая берёзовая ветвь, с которой осыпались последние листья. Упали прямо в озеро, и сейчас качались на волнах золотыми бляшками из разорванного мониста. Купава носила такое ещё давно. Когда Злат был жив.

Сами лапы тоже стали ощутимо толще и сильнее. Ящер знает, что может прыгнуть прямо на голову сидящему у ствола мужику. Но не делает этого. Мужик был к нему добрым всегда. Даже когда носил шкуру. А теперь и подавно. В здешнем лесу никто не охотился. Знали – себе дороже выйдет.

Но сейчас гроза всех поселений округи сидела у ног женщины, подтянув под себя ноги в добротных кожаных сапогах. Держала в мозолистых ручищах тоненькие босые ступни, поглаживала ласково. Смотрела ей в лицо медово-рыжими глазами, полными тревоги.

- Купава, замёрзла ведь. Ног, поди, не чуешь. А если занозишь пятку? - корил он рокочущим басом. Речь его лилась уверенно и плавно: поднаторел за много лет, выучился. – Это мне хоть бы хны, а ты…

Она застыла на камне, молчаливая и тихая, и слёзы текли по исхудавшему лицу.

- Не молчи, прошу тебя. Где болит?

- Здесь, - бесцветным голосом отозвалась она, и ладонь её коснулась груди. – Дышать мочи нет. Ведьмы село извели, даже малых да старых не пощадили. Я же говорила, говорила, что так будет…

И вдруг кинулась вперёд, встала прямо, упёрла руки в бока. Волосы всё ещё светлые, но уже пшеница с пеплом вперемешку. Щёки бледные, исхудавшие, под глазами синяки.

И лишь в глазах по-прежнему горел огонь. Не тот, что полон жизни, что согреет и защитит любого. Этого взгляда боялся даже ящер, умевший порождать пламя. А сама Саша видела подобное не раз – в госпитале для покалеченных чародеев. Обладатели такого взгляда чаще всего заканчивали жизнь в палатах под замком. И в наведённом полусне, лишающем магии.