Медведь и воронёнок. Сердце пополам

Глава 20

Девушка положила ладошку обмякшей Купаве на лоб и запела. О снегах, которые скоро укроют землю, укутают деревья, давая им передышку перед весной. О доме, где в любую погоду горит очаг, пахнет хлебом и звучит детский смех. О тепле рук, об объятиях любимых людей, которые способны если не излечить до конца, то хотя бы смягчить горечь утраты. Усмирить боль сердца, плачущего о тех, кто ушёл до срока.

Она пела, поглаживая свекровь по рукам, и голова той поникла на грудь, глаза закрылись, и вся она обмякла в здоровенных ручищах, которые держали её бережнее пухового пёрышка.

А девица вдруг нахмурилась.

- Батюшка Первак, отпусти её. Хватит на сегодня. У тебя взгляд пустой, куда смотришь – непонятно.

Рыжий лишь усмехнулся.

- Милада, главе рода перечить – нехорошее дело. Тебе родители не сказывали?

- Да я же… - у девушки обиженно искривился рот. – Я же не перечу! Душа за тебя болит, ты мне роднее отца стал! Никакой разум подобного не выдержит!

- Вот и у меня болит. За вас всех. А за неё – в первую очередь. И хватит уже, дочка. У нас теперь с ней всё пополам. Разум тоже, - великан вздохнул тяжело, будто и впрямь смертельно устал нести невидимую ношу, но бросить – выше его сил. - Пой, Миладушка, не умолкай. Защитим её от лихой беды, от студёной воды, от скверны и лиха, от нечистого глаза…

- Защитим и укроем, маету успокоим, - подхватила девушка.

Схлынул лес, исчезло озеро, растворились в небытие мужик с хрупкой женщиной на руках. И только Миладин голосок звучал в пустоте, звал за собой, не давая провалиться в пучину скорби и ненависти. Затем к нему присоединился другой – женский, тихий и чуть робкий. Третий наоборот – зазвучал колокольчиком. Четвёртый – глубокий, даже басовитый, Саше так и представилась полнотелая нянюшка, нараспев читающая с детьми молитву перед сном.

Голоса множились, крепли, набирали силу, летели в вышину, к бескрайнему чёрному небу. И казалось, что звёзды сонно моргают песне в унисон.

- …От лихой беды, от студёной воды, от скверны и лиха, от нечистого глаза защитим и укроем, маету успокоим…

И ткались из мрака и серых туч лодки, увеличивались в размерах, прирастали к ним трепещущие паруса. Легло на спину прозрачной лошади седло, мелькнула подпруга, дёрнулись по бокам стремена. Большая телега выгнулась горбом, озарилась вспышкой – и встали вместо неё конка в два этажа. Смазался деревянный терем, будто на свежую акварель плеснули воды, и сложились влажные пятна в колонны и портики загородной императорской усадьбы.

Росли и множились дома, протягивались через широкие реки мосты из камня и стали. Пыхтел дымом призрачный паровоз – и вдруг загудел, да так громко, что перекрыл собой многоголосую песню, и Саша от неожиданности вздрогнула, её потянуло назад...

Но когда клочья тумана вновь схлынули в стороны, перед глазами появилась тёмная комната с бревенчатыми потолками и стенами. Худенькая женщина в дорогом наряде, сидящая на полу и плачущая навзрыд. Саше не слышно её голоса, зато прекрасно видно, как колотит несчастную нервная судорога, как она исступлённо шепчет что-то, пытаясь сложить перед грудью дрожащие руки.

И как плачет с ней в унисон Купава – едва видимая, лёгкая, как облачко. Тело её давно переварилось почвой и дало новую жизнь тысяче существ. Вот только душа не вознеслась на небо, а вросла в здешнюю землю невидимыми путами, как корнями.

Женщина, запертая в тёмной комнате, однажды переживёт самую страшную ночь в своей жизни, и никогда до конца не оправится. Сейчас она, в очередной раз униженная и оскорбленная, может только молиться и просить о помощи.

Но боги её не слышат. Зато слышит ведьма, от горя однажды потерявшая разум. Та, чья сила скована чужой любовью и тоской крепче, чем всеми на свете заклятиями. Изменить будущее она тоже не в силах, ни своё, ни чужое.

А вот вмешаться в непростой час – вполне.

- Будь ты проклят, погань шелудивая! - голос её срывается от ярости, и рыжий обрюзгший мужик, постаревший раньше своих лет, вздрагивает и роняет кубок. Вино расплывается пятном по ковру, брошенному у ног, уродует алыми пятнами вышитые золотом венчики цветов. И глаза его, два вострых ржавых гвоздя, вдруг становятся пустыми, теряют цвет. Он кричит на сжавшегося в углу мальчишку, требует убрать лужу и вычистить ковёр, и богато украшенный камнями венец сползает на потный и скользкий лоб. Мужик срывает на безропотном служке злобу – и накатившее ни с того ни с сего опустошение.

Лишь спустя время он поймёт, чего лишился. А следом и ведьма, вставшая на защиту плачущей бабы, осознает, что натворила. Когда её проклятие ударит рикошетом по тому, кто вовсе ни в чём не виноват.

И снова вмешается. Обернуть свою ярость вспять ей не под силу. Так пусть же получится хоть немного исправить чудовищную ошибку!

И опять за накатившей пеленой тумана меняется пространство. На этот раз метель растянула белую шаль до самого горизонта. Вот только вместо пуха в ней снежные узоры и петли. Укутает невесомая ткань одинокого бродягу – и не доберётся он до тёплого очага. Ветер пронизывает до костей.

Но руки Купавы, пусть прозрачны и легки много сотен лет, нынешней ночью смогут и приголубить, и обогреть. И она в кои-то веки поёт сама. Мало что осталось в памяти спустя столько лет, но эти слова засели накрепко, и захочешь – не забудешь.