Медведь, поднявший Солнце

Из личной переписки А.К. Лестока и князя Миколя:

10 день ацамков, 99-й год от Великого Жара

С корабля «Нярдан»

Ваша Светлость, поручение получил. За честь благодарю, хотя кто, кроме меня, взялся бы таскаться с Громышевским, да ещё в Медвежий Угол. Место, прямо скажем, не самое приветливое, а спутник у меня тот ещё… Не бросать же в одиночку, все-таки товарищ мой. Он с духами-то общий язык найдёт быстрее, чем с нормальными людьми. Но раз уж я в деле, надо будет на это как-то смотреть — зрелище то еще, поверьте. А если ещё раз пошлёте меня в экспедицию с ним, выцарапаю себе отдых. Серьёзно.

За сохранность Алексея Тимофеевича не ручаюсь ни словом, ни шкурой. Я, конечно, стараюсь, уговариваю не лезть во всё, что шевелится или не шевелится уже пару десятков лет. Но, Ваша Светлость, вы же Громышевского знаете. Нашему «светилу» только скажи «в луже кость нашли» и он уже без сапог и, чего доброго, без штанов туда полезет. Особенно если от грязи несёт древностью, как от бабкиной сундуковины, а запах такой, что коровы дохнут. Тогда всё, пропал Алексей Тимофеевич, считай.

И ученики у него… Давайте скажем так: хорошие дети. Просто верят каждому чиху. Я как-то плюнул через борт — табак на редкость гадкий оказался. Язык свело. Попадись мне опять этот купец… — так они следом плевать начали. Потом смотрели с умным видом. Я предполагал, что у них ума, как у селёдки, но решил убедиться. Мало ли, может мои таки будут поумнее.

— Вы что просто так это делаете?

Один смотрит на меня, глазёнки округлил:

— А вы, Ваше Благородие, нет?

— Конечно! Это ж так духов задабривают. Вы что, в Академии своей не проходили? — говорю, стараясь сохранить всю серьёзность, хотя готов был помереть со смеху. — Тут каждый куст чья-то прабабка.

И что думаете? Закивали, записали себе в дневники, а Громышевский, сволочь, ещё и подначивает. Да-да, мол, в древности так и было, духам через слюну послания передавали. Врал, как дышал, у нас так точно не делали. В Трясиннике ещё возможно, они там все со странностями. А те слушают, чуть не плачут от благоговения.

Так вот, Ваша Светлость, у нас, как видите, полевой практикум. Я плюю — они изучают. Зато мне развлечение (единственное в этой экспедиции). Потом мне ещё рыбу рядом положили, то ли чтобы я сожрал, то ли ещё для чего. В суть лезть не хочу и не буду. Больно мне, нормальному человеку, нужно знать эту мистику. Но я сказал, что раз мы сделали своеобразное подношение, то будет попутный ветер и, самое главное, оказался прав. Не из-за рыбы, просто работа такова: наблюдать за обстановкой.

Ну, а что? Плыть ещё о-го-го, а мне скучно. Они себе портки замарали, когда Алексей Тимофеевич опять про барышню эту заговорил. Я под его бормотание уснул, проснулся, а он всё рассказывает. Эту историю уже раз десять слышал и слышал бы ещё столько, если б не заткнулся наконец. Подумаешь, зовёт тебя кто-то там ночью. Что страшного в этом?

— Алексей Тимофеевич, — стоим на палубе. Курю. — я, между прочим, видел, как утопленник из Йары вылез, рубаху поправил и пошёл домой своими ногами. Вот это страшно. Мы потом всем институтом портки отстирывали. А твоя девка, хрен знает сколько лет назад помершая, это так… Брехня для детишек.

Сказал, как есть. Вроде бы не обиделся.

21 день ацамков, 99-й год от Великого Жара
Светлобу́хтинский Научный Округ при Княжеской Академии Наук

— Я договорился, чтобы учеников определили в местную академию на практику. Бегать за ними, по правде говоря, желания у меня нет.

Это Громышевский сказал, когда мы ступили на причал. Я только за. Рад избавиться от них, хотя бы на время пребывания в Медвежьем Углу. Эти трое успели достать своим галдежом ещё на корабле. Дольше я просто не выдержу. На месте Алексея Тимофеевича я бы всех их поубивал за глупые вопросы. Но он, мать его, терпит. Почему? Загадка.

Памятник на площади оказался не абы какой: три мужика, двое с веслами, третий с копьём, глядят в сторону залива; под ногами у них змееподобная тварь, свернувшаяся в кольцо и изрыгнувшая какие-то камни; щит в водорослях, копьё в животине. Грозность, подвиг, благодарность потомков — всё как полагается. Ученики Громышевского, понятно, табуном туда рванули: зарисовывали, шушукались, спорили. Один уверял, что море подчинили жертвой, другой задвинул про помощь князя, третий предположил, что просто молились. Мол, молитва сильнее шторма, если очень верить. Я стоял с Алекеем Тимофеевичем чуть поодаль, скрестив руки, разглядывал табличку, а потом выдохнул.

— А вы знаете, лягушата, как они эту морскую тварь прогоняли?

Они замерли, как перепёлки под ястребом. Даже карандаши зависли в воздухе.

— Всё просто, — продолжил я, прищурясь, — скотина морская страху тут наводила. Пасть с пол берега была, хвост как мачта. Вышли, значит, как есть: кто в штанах, кто с голой задницей.

— Александр Кириллович, — Громышевский чуть прикрикнул, — не при даме.

Не при даме. Тьфу. Да у нас в Институте дамы такие байки травят, что я потом целую ночь в потолок пялился, пока страх в кишках не улёгся. На деле же, мне оставалось только кивнуть в знак извинений.

— Вёсла в руки и давай по морю лупить. Шуму как от пьяной драки на постоялом дворе. Били, кричали, срались от страха. Кто молитвы, кто проклятья, кто мать вспомнил. Животина, может, охренела, может, грохот не вытерпела. А может, просто уссалась от такого напора. Ушла или просто утка это была. А теперь статуи, надписи, вон, табличка. «Покорители». Ага, как же. Студенты, клянусь, в это поверили. Один уже в дневник заносит, другой переспрашивает, была ли у зверюги вторая голова, третий можно ли сравнивать с традициями болотных народов (Вы меня простите, Ваша Светлость, за подробности. Это такая умора! Вы бы видели, как они корчили умные гримасы, мол, знают больше меня).