Медвежьего царства хозяйка

Глава 2. Подружка детства Ч3

На кухне было тихо и темно. Четыре утра, тик-так — сообщили мне старинные часы с кукушкой, которая уже давно не куковала. Домовой внезапно исчез и появился уже на столе у окна. Присел на подоконник, погладил лапкой бойко зеленеющую молодую петрушку, и та сразу оживилась, расправила листочки, будто вздохнула, проснувшись.

— Хочешь бутерброд? — спросила я, открыв холодильник. Домовой кашлянул:

— Мне бы хлебушка и молочка блюдце…

— Как скажешь.

Спорить я не стала — кто их знает, этих домовых! Отломила хороший ломоть от половины буханки, достала блюдце. Сервировав завтрак, присела за стол:

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — с достоинством ответил домовой. — Меня зовут Христофор.

— А меня — Ангелина, но бабушка сокращает до Ели.

— Я уже вспомнил, и мне стыдно, — признался он, подняв блюдце двумя руками на пальцах, прихлебнул из него и зажмурился: — Ох, благодать! Свежее молочко…

— Что же раньше не попросил? — усмехнулась я.

— Толку-то просить, ежели бабушка меня не видит, — вздохнул Христофор. — Не видит и не верит.

— А если бы поверила, то и кормила бы? — догадалась я. — Так ты устрой ей переполох!

И рассмеялась сама своим мыслям, представив, как Христофор изображает разозлённого барабашку. Как летают тарелки и самовозгорается занавеска на окне…

— Ты за кого меня принимаешь? — обиделся домовой.

— А что?

— Я бы никогда не позволил себе испортить хозяйское имущество!

Он выглядел возмущённым, а я, наоборот, смутилась.

— Ты читаешь мысли?

— Нет. Просто то, о чём ты подумала, отразилось на твоём лице… А я представил.

— Как интересно…

Глядя, как домовой жадно уплетает кусочек хлеба, я оперлась локтем на стол и уложила подбородок в ладонь. Бедный, бедный! Почему же бабушка в него не верит? Конечно, она старая закостенелая коммунистка, до пенсии учила детей физике и химии в школе, но разве можно пройти мимо такого чуда с бородой и когтями, которое живёт у тебя в доме и всеми силами старается помочь по хозяйству?!

Надо бабушке намекнуть! Исподволь, потихонечку подвести её к мысли, что маленькие домовой грустит, если в него не верят.

— Я тебе помогу, — сказала решительно. — Скажу бабушке, и она поверит.

А он ответил со вздохом:

— Да что с того… Вон в соседнем доме одичалый воет, а ведь его бабушка верила, хлебушек за печкой оставляла. А уехала и не взяла с собой!

— Как это? Домовой одичал?

— Угу, угу, — закивал Христофор, отчего его усы смешно встопорщились, сделав человечка похожим на злого бобра. — Воет каждую ночь, это так страшно…

— А чего ж ты не помог ему? Можно же как-то?

— А как я из дома выйду? — он прищурился, как будто я спросила что-то глупое. — Нам, домовым, никак из дома… Вот и он — рад бы новую семью найти, а вынужден холодную печку чистить да дырку в крыше латать. Одним словом, хозяйство поддерживать.

— Так а что делать надо? Ему вообще можно помочь? — я почувствовала, как защемило сердце — представила такого же маленького и миленького кото-домовёнка, только растрёпанного и неухоженного, совсем одного в холодном доме… Ой, честное слово, жальче бездомной кошки! Ещё и воет — плачет, наверное!

— Если бы кто новый приехал в дом… Но рази ж кто сюда приедет!

— А если его оттуда забрать и перенести на новое место?

— Та-а-а… У всех свой домовой, — махнул лапкой Христофор. — Где ж найдёшь семью без домашнего нечистика?

— Наверное, где-то ж можно! Ты слышишь, как домовой воет, должен услышать и тишину! В смысле — если в доме никого нет, кроме людей!

Он поднял на меня взгляд голубых глазок, которые на миг напомнили бабушкины глаза, и пробормотал:

— Как же я сам-то не догадался?

Потом спрыгнул с подоконника, прошёлся по столу, скребя когтями, и добавил, будто оправдываясь:

— Да если бы и догадался, что толку? А ты смогла бы помочь?

— Я помогу! Только не знаю как.

Домовой приблизился, ощерился меленькими зубками прямо у моего лица и прошептал:

— Я знаю! Надо его приманить! Будешь носить ему еду в дом! Он же голодный, приманится, как миленький!

— Договорились! А ты тогда поищи в округе дом, которому нужен домовой.

Христофор улыбнулся через усы, поглаживая бородку, и сказал, похлопав меня лапкой по руке: