Механические птицы не поют

Глава 16. Спаси меня

Пребывание в Колыбели Голубой принесло немало боли, но почему-то эти дни Уолтер всегда вспоминал с теплом.

Он ошибся и был рад своей ошибке – ни через день, ни через три дня никто их с Эльстер не потревожил. За это время они трижды меняли комнаты – сначала из палаты переехали в келью на среднем этаже, потом снова в комнату Единения, а оттуда – в келью на подземном ярусе, где и остались на четвертый день. Он слышал из-за двери, как Эльстер просила патера Морна перевести его в другую комнату, не в подземелье, чтобы не будить памяти о тюрьме. Пришлось рассказать ей, какой была камера в тюрьме, и объяснить, что простая комната с двумя узкими кроватями, с мягко светящими желтым лентами под потолком и дурацким полосатым ковриком на полу ничего такого в нем не будит.

Патер Морн явно нервничал, но старался скрывать тревоги. Уолтер понимал его и собирался как можно скорее избавить клирика от своего присутствия.

Рука заживала и почти не беспокоила, только иногда напоминая о себе тупой тянущей болью.

Каждый день по несколько часов Уолтер занимался тем, что сжимал и разжимал левой рукой небольшой мяч. С каждым днем это давалось ему все легче – первый он порвал, сдавив слишком сильно. Но доктор Харрис был прав – он удивительно быстро вспомнил привычные движения, и на третий день даже взял за ручку чашку. Непривычно было не ощущать напряжения в мышцах. Касаться горячей чашки, прохладных и гладких простыней, мягкой поверхности мяча – и не чувствовать их. Эльстер он поначалу боялся даже за руку брать, чтобы случайно не сделать больно.

Он стал подливать Эльстер свое снотворное, когда заметил, что она старается сторожить его по ночам, а потом по утрам прячет покрасневшие глаза. Сам пить избегал, потому что от назначенных доктором пяти капель неизбежно проваливался в густой и бездонный сон, и сон этот полнился золотом, мятыми шестеренками, погасшими стеклянно-прозрачными глазами, а еще – его собственными железными пальцами, сдавливающими чье-то хрупкое горло, и жгучим экстазом, усиливающимися, когда он сжимал сильнее… сильнее, не чувствуя уходящего пульсирующего тепла, потому что механический протез ничего не чувствует, он фальшивка, суррогат, такой же как и эта паршивая, обманувшая его дрянь, прикинувшаяся человеком…

Если раньше он не испытывал никаких чувств, убивая Эльстер во сне, то теперь начал наслаждаться этим процессом.

Стал ненавидеть ее все сильнее, и чем сильнее он чувствовал ненависть во сне, тем отчетливее ощущал любовь наяву.

Уолтер боялся. Просыпаясь, он едва сдерживался, чтобы не стонать от ужаса, прислушиваясь к дыханию спящей Эльстер. Она дышала глубоко и ровно. Спала спокойно, и никакие кошмары ее не мучили.

Рука заживала быстро, и Уолтер чувствовал себя почти здоровым. Но с каждым днем разум ускользал все неотвратимее.

Стены давили на виски. Желтый свет раздражал, а белый тревожил. Воздух казался то слишком сухим, то слишком холодным, а каждый звук слышался неестественно отчетливо. Но больше всего его тревожил Джек, а вернее – две горящие в темноте зеленые точки.

«Хочешь меня увидеть?»

«Нет…»

Но он видел. Видел пока только зелень глаз и неясное марево, клочок альбионского тумана, но Уолтер откуда-то точно знал, что еще немного – и туман примет знакомые очертания.

Нужно было уезжать. Уолтер надеялся, что вдали от Альбиона станет легче, а свежий воздух и нормальное питание позволят избавиться от остатков дурмана, и он наконец-то перестанет слышать голоса и видеть призраков.

На четвертый день он встал с кровати и прошелся по коридору без трости и не держась за стену. Эльстер, наблюдавшая за ним, улыбалась так счастливо, будто для нее не имело никакого значения, что короткая передышка заканчивается, и скоро им опять придется бежать в неизвестность.

– Эльстер, я думаю через пару дней нам придется покинуть это место, – осторожно сказал он, возвращаясь в келью.

– А как же имитация? Так и будешь ходить шестеренками наружу?

– Перчатки надену. Ничего, шестеренки увезем с Альбиона и они не будут грустить. Мне… неспокойно. Я не понимаю, почему ничего не происходит, и почему Унфелих до сих пор нас не нашел, но… – Уолтер не хотел признаваться в настоящих причинах своей спешки.

– Если ты говоришь, что надо ехать – поехали, – пожала плечами Эльстер. – Мне здесь тоже не нравится.

Он благодарно улыбнулся и взял с тумбочки чашку с холодным чаем.

– Мне тоже, – признался он. – Душно, тесно и эти стены неизвестно где прозрачные…

– Да! И меня раздражает, еще вчера показалось, что кто-то шепчет.

Чашка выскользнула из ставших непослушными пальцев и, жалобно звякнув, разлетелась голубыми осколками.

– Тебе вчера… что?..

– Да звуки какие-то странные, я думала ты тоже слышишь, – пожала плечами Эльстер. – Перед сном. Как будто шепчется кто-то, сразу много людей, но очень далеко… я думала, это тут голоса так разносятся, а что?

– Я ничего не слышу, – пробормотал он. Уолтер не стал говорить, что слышит Джека.

– Да ладно, мало ли чего почудится, – махнула рукой она. – Скажи лучше, а нельзя нам маски надеть и во дворик выйти погулять? Тебе доктор говорил воздухом дышать…

– Знаешь, что делают на Альбионе люди после сложных операций, если есть хоть какие-то деньги? – усмехнулся Уолтер, смущенно подбирая осколки. Он делал это левой рукой, чтобы восстановить мелкую моторику и отстраненно удивлялся тому, что можно больше не бояться поранить пальцы.

– Не-а. Стараются не сильно жалеть, что не померли во время операции и им придется наслаждаться этим местечком еще сколько-то лет? – улыбнулась она.

– Почти. Покупают билет на дирижабль и летят туда, где можно дышать воздухом.

– Ну и мы так сделаем. Поедем в Эгберт, как хотели. Я слышала, там все рыжие и много пьют, должно быть отличное место.

– Я всю жизнь про Эгберт другое слышал, – проворчал Уолтер, ссыпая осколки в урну у двери. – Впрочем, неважно, я много чего всю жизнь слышал. Эльстер, отдай дневник.