Механические птицы не поют

Глава 18. Про эшафоты и котов

Уолтер и не заметил, как успел напиться. Когда кончился джин, Бен вытащил из саквояжа пузатую бутыль с обвязанным кожаным шнурком горлышком. Он как-то назвал напиток, но Уолтер не запомнил. Запомнил резкий запах аниса, корицы и легкий привкус тмина. Цветом напиток напоминал крепкий чай, а в голову давал почище дешевого джина.

Уолтер помнил, как Бен, встав на стол, патетически говорил что-то о свободе и о том, что никто не смеет запирать птиц в клетках, а Эльстер смотрела на него влюбленными глазами. Помнил минутное раздражение и ревность, которую тут же смыло какой-то другой эмоцией, да так и не принесло обратно.

Он прочитал Бену Колыбельную Свершающих и благословил его, пожелав остаться в живых. Зои сидела прямо на полу, обняв колени и переводила взгляд от Уолтера к Бену, будто они перекидывали друг другу мячик.

Эльстер глупо хихикала над какими-то шутками Бена, а когда ее пытались разговорить – закатывала глаза и говорила, что патер велел молчать. Уолтеру в этот момент почему-то становилось стыдно.

Он не собирался напиваться, более того, прекрасно понимал, что для этого один из самых неудачных моментов. Но напряжение последних дней, постоянный страх и недостаток сна сделали свое дело.

Уолтер успел подумать, что если вдруг Унфелих тоже сел в поезд – им конец.

Впрочем, если он и правда в поезде – деваться им в любом случае некуда. Вокруг стелились залитые туманом вересковые пустоши, превращающие бегущего человека в идеальную мишень. Он успел подумать об этом и еще о чем-то, казавшимся очень важным.

А потом уснул за столом, уронив голову на скрещенные руки. Эльстер спала в соседнем кресле, обняв саквояж. Во сне Уолтер слышал только стук колес, который под утро начал звучать прямо в голове.

Ему казалось, он прижался виском к рельсам и слушает, как приближается поезд. И ждет, чтобы поезд наконец-то его переехал, избавив от наполняющей голову раскаленной боли.

– Спящ-щ-щий, чтобы я еще раз… – простонал кто-то голосом Бена.

– Не богохульствуйте, юноша, – просипел Уолтер, пытаясь открыть глаза. Выходило плохо – казалось, за ночь кто-то зашил ему веки.

– Идите-ка вы, патер, чтоб вас, – посоветовал Бен. – Есть у вас колыбельные от похмелья?

– Есть Колыбельная по Уходящим, – обнадежил его Уолтер, решив пока не открывать глаза.

– Водички? – раздался где-то неподалеку голос Эльстер.

– Ты святой, дитя мое, – прочувствованно ответил Уолтер, слепо шаря рукой. Его пальцы сомкнулись вокруг прохладной поверхности стакана.

– Там несколько капель настойки, что вам доктор прописал, которая тонизирует, – предупредила Эльстер. – Вам налить, мистер Берг?

– Прошу…

– Тоник?

– Если не затруднит…

Уолтер усмехнулся про себя. Как бы сильно он вчера не был пьян, он точно помнил, что ни разу не вышел из роли, как и Эльстер, которая была гораздо трезвее. Потому что он твердо усвоил, что для того, чтобы все поверили в ложь, нужно жить этой ложью. Быть молодым клириком патером Ливриком, который никогда не был даже знаком с Уолтером Говардом.

Вода была прохладной, с легким соленым привкусом. В этот момент он особенно тосковал по оставшимся в старом саквояже лигеплацким каплям от несварения. Они бы сняли похмелье моментально. Но саквояж, где лежали капли, остался в Вудчестере. Приходилось довольствоваться тем, что есть.

Он медленно открыл глаза. Тусклый свет показался мучительно ярким и потребовалось несколько секунд, чтобы он перестал вонзаться в глаза золотыми иголками.

Эльстер сидела рядом, почему-то опять на полу и смотрела снизу вверх со странной смесью сочувствия и легкого злорадства.

– Вы обещали мне сан клирика в Эгберте, – сообщила она.

– Значит, нам придется торчать там лет десять, – проворчал он, жалея, что так и не взял у патера Морна трость – с ней встать и стоять ровно было бы проще.

Обе перчатки оставались на руках. Левая была чуть толще и это немного мешало – Уолтер только успел привыкнуть к обнаженному протезу.

Он все-таки встал и вышел в коридор.

У приоткрытых окон собрались такие же мятые пассажиры – в основном мужчины, но было и несколько женщин.

Большинство курили, выдыхая дым прямо в белесый утренний туман. Уолтер заметил самокрутки, трубки, папиросы и даже пару опиумных трубок. Кто-то просто пытался подышать свежим воздухом, но вдыхал все тот же туман и пронизанный едва заметными ниточками табачного дыма густой чад, валивший из паровозной трубы.

У двери в уборную спал, трогательно свернувшись в клубочек, огромный огненно-рыжий мужик, похожий на Хенрика, как родной брат. Уолтер закатил глаза.

В таком случае альбионскому аристократу полагалось брезгливо потыкать в спящего тростью, а если он отказывается просыпаться – этой же тростью вытянуть поперек хребта. Несмотря на то, что будить человека считалось грехом наравне с мелким воровством. Он знал, что слуги, которые бьют в гонг в богатых домах и рабочие, которые стучат палками в окна по утрам, получают отпущение грехов в Колыбелях вдвое чаще других.

Музыканту Уолтеру было наплевать на приличия и отпущения грехов – он бы просто попытался оттащить мужика в сторону и мог для убедительности добавить сапогом под ребра. В случае, если бы он проснулся и возжелал реванша – Музыкант Уолтер только радовался бы возможности ввязаться в драку.

Но что делать патеру Ливрику?

Уолтер глубоко вздохнул и повернулся к паре мужчин с нашивками рабочих на куртках, пытающихся трясущимися руками забить трубки.

– Пусть Спящему приснится для вас легкое утро, господа! – поздоровался он.

– И вам, это, утречка доброго, патер, – добродушно отозвался один из рабочих, заросший черной бородой до самых глаз.

– Это ваш друг? – спросил Уолтер, указывая на спящего.

– Впервые видим. Вам пододвинуть? – догадался рабочий.

– Был бы крайне вам признателен, – с чувством ответил он. – И да не рассердится на вас Спящий за…

– Э! – махнул рукой мужчина, кивая своему молчаливому другу.