Механическое письмо

Механическое письмо

1. Золотой век Пера

Литературный Петербург конца 1880-х годов жил размеренно и чинно. Основу его составляла Гильдия Перьевых Писателей — люди с чёрными от чернил пальцами, сутулыми спинами и гордо поднятой головой. Войти в Гильдию можно было, лишь доказав, что каждая ваша рукопись создана живой рукой, а каждое слово выведено в муках творчества. Символом чистоты служила клятва на гусином пере: «Никогда не предам духа человеческого письма ради бездушной машины».

В редакциях журналов при приёме рукописей стояли специальные оценщики — мастера-перографисты. Они рассматривали листы в лупу, изучали нажим, микроскопические кляксы, разницу в толщине волосяных линий, присущую только живой руке. Опытный перографист мог определить даже характер автора: желчный ли у него был нрав или меланхоличный и спешил ли он к ужину, пока дописывал главу. Это ценилось не меньше сюжета!

И вдруг в одночасье всё рухнуло.

2. Нашествие «Ремингтона»

Сначала о ней рассказывали шёпотом. Потом слухи подтвердились: американцы изобрели пишущую машинку. Вы только вдумайтесь — металлическую коробку с клавишами, которая ударяет литерами по бумаге через ленту с краской. Никакого тебе пера, никакой души, однообразный нажим, а главное — скорость. Человек, вооружённый «Ремингтоном», мог выдать за день то, что честный перьевик писал месяц!

Первыми забили тревогу старейшины Гильдии. В трактирах, где собирались литераторы, всё чаще звучало слово «машинисты» — с таким отвращением, будто речь шла о прокажённых. Поначалу машинка была дорогой игрушкой, её покупали лишь богатые графоманы, желавшие ускорить создание своих бесконечных романов. Но со временем цены поползли вниз, и в журналы хлынул поток ровных, как солдатский строй, строк — без единой запинки, без сладостной дрожи руки, без самого важного: без человеческой усталости.

— Как вы можете читать ЭТО? — кричал на редакционном собрании известный романист Лаврентий Гусинов, потрясая стопкой листов. — Здесь нет души! Букву «ять» механизм печатает точно так же, как «фиту», одинаково и равнодушно. А если автор ошибся — он просто сдвинет каретку назад и перепечатает, будто никакого внутреннего надрыва и не было!

— Но текст ведь грамотный, и сюжет неплох, — робко возразил молодой секретарь редакции.

Гусинов побагровел:

— Сюжет! Да машина сожрала сам процесс! Раньше мы, обмакивая перо в чернила, проживали каждую фразу, мы могли остановиться, задуматься, увидеть, как высыхает клякса, похожая на Таврический сад в тумане… А эти — тук-тук-тук — и готово. Разве это литература?!

3. Рождение «Перографа»

Общественность требовала защиты. И тогда инженер-энтузиаст Аристарх Кнопф, разработал первый детектор механического письма — аппарат под названием «Перографъ». Внешне он напоминал телеграфный приёмник, совмещённый с линзой и кислотной ванночкой. Перографист закладывал в прибор страницу рукописи, крутил ручку, и спустя десять минут из щели выползала лента с вердиктом: «Перо», «Возможно, машинка» или «Механическое вмешательство».

Принцип был прост, как всё гениальное: «Перографъ» анализировал микроскопическую неравномерность оттиска. Считалось, что металлическая литера не способна воспроизвести трепет живого пера. Увы, прибор оказался капризным. Если автор писал на неровной столешнице или пользовался новомодным металлическим пером с сильным нажимом, «Перографъ» мог обвинить его в машинописи. Но это считалось издержками прогресса.

— Ничего, — успокаивал общественность Кнопф. — Лучше заклеймить десять невинных, чем пропустить одного машиниста!

Вскоре журналы стали требовать от авторов сопроводительную расписку: «Сей текст исполнен исключительно пером, без применения механических приспособлений». Честные литераторы ставили на титульном листе особый знак — стилизованное перо в круге. А если хоть одна строчка вызывала подозрение, рукопись возвращали с позорной резолюцией: «Машинопись».

4. Дело барона Чернопёрова

Гром грянул, когда «Перографъ» на заседании комиссии протестировал новую повесть знаменитого прозаика барона Ипполита Чернопёрова. Результат ошеломил всех: «Механическое вмешательство — 92% вероятности». Барон, убелённый сединами автор двух десятков романов, схватился за сердце.

— Это клевета! Я сорок лет пишу только пером! Моё перо — продолжение моего тела!

В доказательство Чернопёров принёс в комиссию свою коллекцию: двадцать семь гусиных перьев, каждое с именем персонажа, для которого оно использовалось. Писал он действительно от руки, но в его доме случилась беда: экономка, желая сохранить чернила, долила в чернильницу какого-то химического закрепителя, и чернила легли на бумагу с неестественной, «машинной» равномерностью. Кнопф развёл руками:

— Аппарат не ошибается. След механизма налицо.

Барона едва не исключили из Гильдии. Спасли его только приятели-законодатели, устроившие повторную экспертизу за границей. Там другой детектор, французский «Pluminographe», показал лишь 7% вмешательства. Но осадочек, как говорится, остался. Империя сплетен уже нарекла его «Чернопёр-Машинист», и даже в салонах шушукались, что барон тайно пишет на даче с «Ремингтоном», а перья носит для отвода глаз.

5. Маркировка и стыд

К началу 1890-х годов борьба достигла административных высот. Вышло распоряжение Литературного комитета: на каждой публикуемой вещи должен стоять штамп — «Ручное письмо» или «Машинопись». И если штамп «машинопись» появлялся, читательская публика начинала морщиться. Многие подписчики требовали у редакций списки «чистых» авторов, а обладателей механических ассистентов вычёркивали из библиотек.

Издательства быстро смекнули выгоду. Возникли серии с гордой надписью «Библиотека живого пера», они стоили дороже, печатались на веленевой бумаге и подавались как элитный товар. Машинисты оказались в серой зоне. Они скрывали свои «Ремингтоны» в чуланах, переносили их по ночам, а при гостях выкладывали на стол старые чернильницы и измятые писчие перья — для алиби.