Меланхолия Волчицы

ГЛАВА 1. ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

МАДИНА ДОРМЕР

МЕЛАНХОЛИЯ ВОЛЧИЦЫ

исповедь индиго

Посвящается фонарям вдоль Пражской улицы,

разнице между ценным и необходимым,

самогипнозу тоски и квадратуре Венера-Плутон.

Книга была закончена благодаря настойчивости моей мамы.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Солнце безжалостно расплавило асфальт, черное масло кипело на его мелких, обреченных хранить неподвижность камнях. У них гладкая кожа, как у красавиц. Наверное, сейчас они чувствовали себя, как в аду. Но разве у камней могли быть грехи? Я остановилась и всматривалась в них, как будто могла вдруг услышать их крики. От моих туфель оторвался кусок зеленого стекла и со стуком откатился, немедленно испачкавшись. Как будто черные камни потребовали заплатить. Я оставила его там и пошла дальше.

На горизонте кто-то прочертил тяжелую темно-синюю полосу. Она была так похожа на варикозную вену на ноге у моей матери. Передатчик крови, работающий из последних сил. Интересно, бывают ли у неба приступы каменной боли по утрам, мучается ли оно от заключенной внутри себя же обездвиживающей власти?

Мне только что исполнилось восемнадцать лет. И мысли о том, что произошло и обо всем, что меня ждет, душат меня наравне с астмой.

Я возвращалась с кладбища - высаживала белые розы на могиле своей матери. Скоро будет сороковой день, традиция требует пригласить родственников, но я не хочу, чтобы они собирались за моим столом, жадно ели пироги и говорили о ней, эти зажиревшие, вечно занятые благоустройством своих квартир паршивые лицемеры. Никто из них ни разу не приезжал к ней в больницу за этот выжженный адским зноем, почерневший кусок времени. Они не знают, что длина коридора на третьем этаже – двести двадцать семь шагов, что он заканчивается поворотом направо и упирается в синюю дверь, на которой нет таблички, а в замочную скважину можно рассмотреть лестницу, ступеньки которой ведут вниз, как будто под землю. Они не бегали по мертвой ткани клетчатого линолеума, стараясь прочесть в глазах врачей, есть ли будущее у единственного человека в жизни, кто любит просто так, ни за что, при любых, самых тяжелобетонных обстоятельствах. Не поддавались гипнозу висящих на стене электронных часов, читая молитву сорок раз в час. Они не знают, что душа моей матери вылетела в это маленькое зарешеченное окно ее палаты, вылетела навстречу погруженным в сон мудрости лесам вдоль опустевших загородных трасс - там, где она всегда мечтала жить.

В кармане у меня открытка с изображением весенней парижской улицы. На ней - стоящие по краю автомобильной дороги резные черные столики со сливочным капучино и нежными круассанами. За ними – счастливые, красивые, богатые люди, наверное, безразличные к тем, кто не может так.

МОЙ ВОЛЧОНОК, Я ЗНАЮ, ТЫ ВЫНУЖДЕНА НАХОДИТЬСЯ РЯДОМ С НИМИ МНОГО ЧАСОВ В ДЕНЬ. СБЛИЖАТЬСЯ С НИМИ НЕ СТОИТ. Я ПРЕДПОЧЕЛ БЫ ВИДЕТЬ ТЕБЯ СИЛЬНОЙ, АВТОНОМНОЙ ГАЛАКТИКОЙ, А НЕ БЕСХРЕБЕТНЫМ ИНФАНТИЛЬНЫМ ЦВЕТОЧКОМ ИЗ АЛМАЗНОЙ ОРАНЖЕРЕИ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ СЛОМАТЬ ЛЮБОЙ, КТО ЭТОГО ЗАХОЧЕТ. Я ВЫБРАЛ ТЕБЕ ПОДАРОК. ТЫ КРАСИШЬ РЕСНИЦЫ?

Открытку я получила три дня назад и с тех пор всегда ношу ее с собой, чтобы в любой момент иметь покой дотронуться до нее, накрыть ладонью, почувствовать слабый импульс в кончиках пальцев. Как будто тайный сигнал, передача секретной информации от ангела – хранителя. Рома, мой сводный брат по отцу, пишет мне о моих сокурсниках из художественного колледжа, объявивших мне бойкот. Теперь мне все равно, теперь я даже хочу, чтобы никто из них ни разу в жизни не заговорил со мной.

Если не считать Рому, можно сказать, что я осталась совсем одна. Мысли о нем – как впитавшие иней хвойные веточки, которыми можно дотрагиваться до почти закипающей кожи на лице, которыми можно вернуть себе силу и веру, преодолевая накрытый истеричной жарой город.

Роме двадцать три года. У нас общий отец, обоих из нас он никогда не воспитывал – недолго известный скульптор Анатолий Крест - альфонс, живущий за счет длинного списка женщин, задумчивый красавец, раб бильярда, алкоголик, который повесился в собственной мастерской. Я когда-то купила журнал, где была напечатана статья с коротким репортажем о его выставке. Единственная фотография, на ней изображена скульптура молодой, бескомпромиссно красивой женщины, стоящей прямо и гордо, разочарованно запрокинув прекрасную голову, смотрящей сквозь всех, рядом с кем бы она ни оказалась. Огромные, как у святых на иконах, глаза, надменная линия безупречного рта. У ее ног стояла черная табличка, где изящным почерком из белых букв складывались слова: мое имя – Цена.