Меланья. Ведьмина внучка.

Принимая дар, принимаешь и грех

Мелана стояла босая на холодном деревянном полу. Оглянувшись кругом, она поняла, что снова оказалась в том доме из видения. Рядом за столом сидела уже знакомая рыжая женщина. Она спокойно вышивала что-то на серой тряпице красными нитками.

За окном раздавался непонятный шум, возня и громкие крики. Девушка различила голоса отца и тёти Светы. Откинув тонкую белую занавеску, Мила увидела родительскую квартиру. Отец, вскрыв замок в ванную, достает её тело, мокрую несёт на диван и начинает полотенцами заматывать ей кровоточащие руки. Тётя Света вызывает скорую по телефону и параллельно старается успокоить Михаила. Отец держится из последних сил, Мила видит, как сильно у него стиснуты зубы. Он слушает её дыхание, просит держаться и ни в коем случае его не бросать. Он разговаривает с ней там, будто она ещё его слышит.

- Я умерла? – Мелана задала вопрос рыжей.

- Пока нет, но если ты действительно этого хочешь, то я тебя отпущу, - женщина, не прерываясь втыкала в тряпицу иглу и снова вынимала её, высоко вытягивая руку.

Красная нить образовывала хаотичные линии и зигзаги. Почему-то Милке очень захотелось узнать, что это за странный за узор, но ей показалось, что сейчас этот вопрос вообще неуместный. Она бросила взгляд в оконце и, не желая больше видеть тягостную картину, задвинула занавеску.

- И что мне теперь делать? – здесь, в тускло освещённом помещении с большим крепким столом у окна и лавками вместо стульев, нерешительный голос Милы звучал глухо и невнятно.

- Для начала определись, хочешь ли ты умирать или останешься жить?

- Я не знаю, - честно ответила Мила. Когда она была там, в квартире, мозг пульсировал одной единственной мыслью – умереть. А сейчас у неё не осталось ни единой эмоции. Она была спокойна и совершенно безразлична ко всему.

- Ты должна решить это сейчас, нить на исходе. Есть только один вариант: или я её обрываю, или связываю узелок. Думай, это твоя жизнь, - рыжая продолжала вышивать.

Посмотрев на нить, Мила заметила, что та стала гораздо короче. Стежки плотнее друг к другу, рука уже не вытягивается кверху, а поднимается максимум сантиметров на пятнадцать над узором. Если нить – это её жизнь, то решаться нужно быстрее. Девушка снова посмотрела в окно. Отец на коленях стоял возле дивана и ласково гладил щёки и волосы своей дочери. Его лицо выражало такую тоску, что казалось, он сейчас просто завоет от безысходности. Вот приехали врачи. Осмотр, капельница, попытки реанимации. Папа в кресле обхватил голову обеими руками. Тётя Света рядом, обнимает его за плечи и просит крепиться и надеяться.

- У тебя осталась одна минута, - раздался голос рыжей.

Мила вздрогнула, одно дело, когда тебя просят решить, и совсем другое, когда на это дают одну минуту. Что выбрать? Что же выбрать? Стало безумно жалко отца. Ведь у него кроме дочери никого не осталось. Он её любит. Что будет если он останется совсем один? От нахлынувшей волны паники у Милы затряслись руки, в глазах горели слёзы и сквозь прерывистое дыхание она крикнула:

- Я не хочу умирать, я хочу жить!

- Вот и умничка, - рыжая закрутила иглой петлю и закончила узор толстым узлом. Маленький кончик красной нитки так и остался на грубой льняной тряпице.

Мила огляделась по сторонам, она всё ещё в доме. Рыжая сидит за столом и аккуратно складывает вышивку в деревянную шкатулку. Там в квартире, за которой она наблюдала из окна, её тело перекладывали на носилки. Отец уже не выглядит таким удручённым, в его глазах теплилась надежда.

- Почему я ещё здесь? Разве я не должна была вернуться в своё тело? – Мелана удивлённо уставилась на рыжую.

- Ух, какая быстрая, - улыбнулась та. – Время ещё не пришло. Пока со мной побудешь, а там и в тело вернёшься.

- А разве так можно?

- Всё можно, если знать как. Вот скажи мне, разве можно было себя резать? – хитрый прищур зелёных глаз внимательно наблюдал за Милкой. – Увидела? Поняла? Самоубийство - это грех большой, нет от него спасения, одна маята.

- Накладывать на людей проклятие тоже грех, - парировала Милка.

- Прыткая, палец в рот не клади, - засмеялась рыжая, тряхнув кудрями. – Грех признаю, немало за него уже вынесла. Покоя до сих пор нет. А хочешь я тебе расскажу, как дело было.

- Хочу, - согласилась Милка.

- Ну тогда слушай, всё что говорить буду, всё правда. Можешь даже не сомневаться, мне уже врать незачем.

Рыжая начала свой рассказ:

"Ведьмин дар мне от бабушки достался, но знаешь, радости от этого я не испытала, совсем. Как у вас сейчас я не знаю, а раньше ведьм гнали. Почему я в лес ушла? Потому что в деревне житья не было. Не делала я никому гадостей, жила свою жизнь тихо, да тем, кто обращался, помогала. А люди начали мне грехи приписывать, сочинять про меня истории, за все несчастья на меня ответственность перекладывать.

Я не выдержала и ушла в ельник. Нашла там поляну подходящую, да мужиков дурманом заманила. Они мне дом да печь сложили, я их и отпустила. Сначала жила горя не знала, бабкины навыки помогали, в лесу себя хозяйкой чувствовала, а потом затосковала. Перемолвиться не с кем, одна да одна. Задумала себе дочку родить. Дашеньку. Чтобы росла кровиночка, да маму радовала.

Родила, растила, радовалась. Да только не уберегла своё дитятко. Сколь не запрещала я ей, а она всё равно в деревню ходила. А там у неё любовь приключилась. И нашла то себе одинокого мальчишку, пастушонка местного. На него никто из деревенских не претендовал. Ни красавец, не умен, не богат. А Дарья с ним расцвела, косы распускать стала, сарафаны вышивала, прихорашивалась подолгу.

Я конечно от этой любви не в восторге была, но, понимая, что ничего лучше не найти моей девоньке, чем могла, помогала. Благо им творила, берегла их любовь.

А потом Дашуля мне призналась, что беременна. Крепко мы тогда задумались, отпускать её в деревню за мужем - заклюют девку там. Оставлять пастуха в лесу - вся деревня узнает, что он с ведьминой дочкой поженился, и работы лишится. Что делать. Решили всё в тайне держать. Пастух мне пообещал верность хранить, дочь не бросать. Я тоже в свою очередь помудровала немножечко, чтобы наверняка было. Ну и стали мы жить спокойно дальше.